В забавах ратных целый век,
   В трудах, как говорится,
   Жил– был хороший человек,
   По положенью – рыцарь.
   Известен мало, не богат, -
   Судьба к нему жестока,
   Но рыцарь был, как говорят,
   Без страха и упрека.
   И счастье понимал он так:
   Турнир, триумф, повержен враг,
   Прижат рукою властной.
   Он столько раз судьбу смущал,
   Победы даме посвящал
   Единственной, прекрасной!
   Но были войны впереди,
   И от судьбы – не скрыться!
   И, спрятав розу на груди,
   В поход умчался рыцарь.
   И по единственной одной
   Он тосковал, уехав,
   Скучало сердце под броней
   Его стальных доспехов.
   Когда в крови под солнцем злым
   Копался он мечом своим
   В душе у иноверца, -
   Так счастье понимать он стал:
   Что не его, а он достал
   Врага копьем до сердца.

   Торопись – тощий гриф над страною кружит!
   Лес – обитель твою – по весне навести!
   Слышишь – гулко земля под ногами дрожит?
   Видишь – плотный туман над полями лежит? -
   Это росы вскипают от ненависти!
   Ненависть – в почках набухших томится,
   Ненависть – в нас затаенно бурлит,
   Ненависть – потом сквозь кожу сочится,
   Головы наши палит!
   Погляди – что за рыжие пятна в реке, -
   Зло решило порядок в стране навести.
   Рукоятки мечей холодеют в руке,
   И отчаянье бьется, как птица, в виске,
   И заходится сердце от ненависти!
   Ненависть – юным уродует лица,
   Ненависть – просится из берегов,
   Ненависть – жаждет и хочет напиться
   Черною кровью врагов!
   Да, нас ненависть в плен захватила сейчас,
   Но не злоба нас будет из плена вести.
   Не слепая, не черная ненависть в нас, -
   Свежий ветер нам высушит слезы у глаз
   Справедливой и подлинной ненависти!
   Ненависть – пей, переполнена чаша!
   Ненависть – требует выхода, ждет.
   Но благородная ненависть наша
   Рядом с любовью живет!

   Если рыщут за твоею
   Непокорной головой,
   Чтоб петлей худую шею
   Сделать более худой, -
   Нет надежнее приюта:
   Скройся в лес – не пропадешь, -
   Если продан ты кому-то
   С потрохами ни за грош.
   Бедняки и бедолаги,
   Презирая жизнь слуги,
   И бездомные бродяги,
   У кого одни долги, -
   Все, кто загнан, неприкаян,
   В этот вольный лес бегут, -
   Потому что здесь хозяин -
   Славный парень Робин Гуд!
   Здесь с полслова понимают,
   Не боятся острых слов,
   Здесь с почетом принимают
   Оторви– сорви-голов.
   И скрываются до срока
   Даже рыцари в лесах:
   Кто без страха и упрека -
   Тот всегда не при деньгах!
   Знают все оленьи тропы,
   Словно линии руки,
   В прошлом – слуги и холопы,
   Ныне – вольные стрелки.
   Здесь того, кто все теряет,
   Защитят и сберегут:
   По лесной стране гуляет
   Славный парень Робин Гуд!
   И живут да поживают
   Всем запретам вопреки
   И ничуть не унывают
   Эти вольные стрелки, -
   Спят, укрывшись звездным небом,
   Мох род ребра положив, -
   Им, какой бы холод ни был -
   Жив, и славно, если жив!
   Но вздыхают от разлуки -
   Где– то дом и клок земли -
   Да поглаживают луки,
   Чтоб в бою не подвели,
   И стрелков не сыщешь лучших!…
   Что же завтра, где их ждут -
   Скажет первый в мире лучник
   Славный парень Робин Гуд!

   Когда вода Всемирного потопа
   Вернулась вновь в границы берегов,
   Из пены уходящего потока
   На берег тихо выбралась Любовь -
   И растворилась в воздухе до срока,
   А срока было – сорок сороков…
   И чудаки – еще такие есть -
   Вдыхают полной грудью эту смесь,
   И ни наград не ждут, ни наказанья, -
   И, думая, что дышат просто так,
   Они внезапно попадают в такт
   Такого же – неровного – дыханья.
   Я поля влюбленным постелю -
   Пусть поют во сне и наяву!…
   Я дышу, и значит – я люблю!
   Я люблю, и значит – я живу!
   И много будет странствий и скитаний:
   Страна Любви – великая страна!
   И с рыцарей своих – для испытаний -
   Все строже станет спрашивать она:
   Потребует разлук и расстояний,
   Лишит покоя, отдыха и сна…
   Но вспять безумцев не поворотить -
   Они уже согласны заплатить:
   Любой ценой – и жизнью бы рискнули, -
   Чтобы не дать порвать, чтоб сохранить
   Волшебную невидимую нить,
   Которую меж ними протянули.
   Я поля влюбленным постелю -
   Пусть поют во сне и наяву!…
   Я дышу, и значит – я люблю!
   Я люблю, и значит – я живу!
   Но многих захлебнувшихся любовью
   Не докричишься – сколько не зови, -
   Им счет ведут молва и пустословье,
   Но этот счет замешан на крови.
   А мы поставим свечи в изголовье
   Погибших от невиданной любви…
   И душам их дано бродить в цветах,
   Их голосам дано сливаться в такт,
   И вечностью дышать в одно дыханье,
   И встретиться – со вздохом на устах -
   На хрупких переправах и мостах,
   На узких перекрестках мирозданья.
   Свежий ветер избранных пьянил,
   С ног сбивал, из мертвых воскрешал, -
   Потому что если не любил -
   Значит, и не жил, и не дышал!

   Трубят рога: скорей, скорей! -
   И копошится свита.
   Душа у ловчих без затей,
   Из жил воловьих свита.
   Ну и забава у людей -
   Убить двух белых лебедей!
   И стрелы ввысь помчались…
   У лучников наметан глаз, -
   А эти лебеди как раз
   Сегодня повстречались.
   Она жила под солнцем – там,
   Где синих звезд без счета,
   Куда под силу лебедям
   Высокого полета.
   Ты воспари – крыла раскинь -
   В густую трепетную синь.
   Скользи по божьим склонам, -
   В такую высь, куда и впредь
   Возможно будет долететь
   Лишь ангелам и стонам.
   Но он и там ее настиг -
   И счастлив миг единый, -
   Но может, был тот яркий миг
   Их песней лебединой…
   Двум белым ангелам сродни,
   К земле направились они -
   Опасная повадка!
   Из– за кустов, как из-за стен,
   Следят охотники за тем,
   Чтоб счастье было кратко.
   Вот утирают пот со лба
   Виновники паденья:
   Сбылась последняя мольба -
   «Остановись, мгновенье!»
   Так пелся вечный этот стих
   В пик лебединой песне их -
   Счастливцев одночасья:
   Они упали вниз вдвоем,
   Так и оставшись на седьмом,
   На высшем небе счастья.

   Средь оплывших свечей и вечерних молитв,
   Средь военных трофеев и мирных костров,
   Жили книжные дети, не знавшие битв,
   Изнывая от детских своих катастроф.
   Детям вечно досаден
   Их возраст и быт -
   И дрались мы до ссадин,
   До смертных обид.
   Но одежды латали
   Нам матери в срок,
   Мы же книги глотали,
   Пьянея от строк.
   Липли волосы нам на вспотевшие лбы,
   И сосало под ложечкой сладко от фраз.
   И кружил наши головы запах борьбы,
   Со страниц пожелтевших слетая на нас.
   И пытались постичь -
   Мы, не знавшие войн,
   За воинственный клич
   Принимавшие вой, -
   Тайну слова «приказ»,
   Назначенье границ,
   Смысл атаки и лязг
   Боевых колесниц.
   А в кипящих котлах прежних боен и смут
   Столько пищи для маленьких наших мозгов!
   Мы на роли предателей, трусов, иуд
   В детских играх своих назначали врагов.
   И злодея слезам
   Не давали остыть,
   И прекраснейших дам
   Обещали любить;
   И, друзей успокоив
   И ближних любя,
   Мы на роли героев
   Вводили себя.
   Только в грезы нельзя насовсем убежать:
   Краткий век у забав – столько боли вокруг!
   Попытайся ладони у мертвых разжать
   И оружье принять из натруженных рук.
   Испытай, завладев
   Еще теплым мечом,
   И доспехи надев, -
   Что почем, что почем!
   Испытай, кто ты – трус
   Иль избранник судьбы,
   И попробуй на вкус
   Настоящей борьбы.
   И когда рядом рухнет израненный друг
   И над первой потерей ты взвоешь, скорбя,
   И когда ты без кожи останешься вдруг
   Оттого, что убили – его, не тебя, -
   Ты поймешь, что узнал,
   Отличил, отыскал
   По оскалу забрал -
   Это смерти оскал! -
   Ложь и зло, – погляди,
   Как их лица грубы,
   И всегда позади -
   Воронье и гробы!
   Если путь прорубая отцовским мечом
   Ты соленые слезы на ус намотал,
   Если в жарком бою испытал что почем, -
   Значит, нужные книги ты в детстве читал!
   Если мяса с ножа
   Ты не ел ни куска,
   Если руки сложа
   Наблюдал свысока,
   И в борьбу не вступил
   С подлецом, палачом -
   Значит, в жизни ты был
   Ни при чем, ни при чем!

   Знать бы все – до конца бы и сразу б
   Про измену, тюрьму и рочок,
   Но… друзей моих пробуют на зуб,
   Но… цепляют меня на крючок.

   Ублажаю ли душу романсом
   Или грустно пою про тюрьму, -
   Кто– то рядом звучит диссонансом,
   Только кто – не пойму.

   …Узнаю и в пальто, и в плаще их,
   Различаю у них голоса, -
   Ведь направлены ноздри ищеек
   На забытые мной адреса.

   И не пишется, и не поется,
   Струны рву каждый раз, как начну.
   Ну а если струна оборвется -
   Заменяешь другую струну.
   И пока привыкнешь к новой,
   Иссекаешь пальцы в кровь:
   Не звучит аккорд басовый -
   Недостаточно верхов.
   Но остались чары -
   Брежу наяву,
   Разобью гитару,
   Струны оборву,
   Не жалею глотки
   И иду на крест -
   Выпью бочку водки
   За один присест.

   Не однажды встречал на пути подлецов,
   Но один мне особо запал, -
   Он коварно швырнул горсть махорки в лицо,
   Нож в живот – и пропал.
   Я здоровый, я выжил, не верил хирург,
   Ну, а я веру в нем возродил, -
   Не отыщешь таких и в Америке рук -
   Я его не забыл.
   Я поставил мечту свою на тормоза,
   Встречи ждал и до мести дожил.
   Не швырнул ему, правда, махорку в глаза,
   Но потом закурил.
   Никогда с удовольствием я не встречал
   Откровенных таких подлецов.
   Но теперь я доволен: ах, как он лежал
   Не дыша, среди дров!

   Не впадай ни в тоску, ни в азарт ты
   Даже в самой невинной игре,
   Не давай заглянуть в свои карты
   И до срока не сбрось козырей.
   Отключи посторонние звуки
   И следи, чтоб не прятал глаза,
   Чтоб держал он на скатерти руки
   И не смог передернуть туза.
   Никогда не тянись за деньгами,
   Если ж ты, проигравши, поник, -
   Как у Пушкина в «Пиковой даме»
   Ты останешься с дамою пик.
   Если ж ты у судьбы не в любимцах -
   Сбрось очки и закончи на том,
   Крикни: «Карты на стол, проходимцы!»
   И уйди с отрешенным лицом.

   Мне бы те годочки миновать,
   А отшибли почки – наплевать!
   Знаю, что досрочки не видать,
   Только бы не стали добавлять.

   Не могу ни выпить, ни забыться.
   Стих пришел – и замысел высок.
   Не мешайте, дайте углубиться!
   Дайте отрешиться на часок.

   Вы были у Беллы?
   Мы были у Беллы -
   Убили у Беллы
   День белый, день целый,
   И пели мы Белле,
   Молчали мы Белле,
   Уйти не хотели
   Как утром с постели.
   И если вы слишком душой огрубели -
   Идите смягчиться не к водке, а к Белле.
   И ели вам что-то под горло подкатит -
   У Беллы и боли и нежности хватит.

   Препинаний и букв чародей,
   Лиходей непечатного слова
   Трал украл для волшебного лова
   Рифм и наоборотных идей.
   Мы, неуклюжие, мы, горемычные,
   Идем и падаем по всей России…
   Придут другие, еще лиричнее,
   Но это будут – не мы – другие.
   Автогонщик, бурлак и ковбой,
   Презирающий гладь плоскогорий,
   В мир реальнейших фантасмагорий
   Первым в связке ведешь за собой!
   Стонешь ты эти горькие, личные,
   В мире лучшие строки! Какие?
   Придут другие, еще лиричнее,
   Но это будут – не мы – другие.
   Пришли дотошные «немыдругие»,
   Они – хорошие, стихи – плохие.

И. Бортнику

   Ах, милый Ваня! Я гуляю по Парижу -
   И то, что слышу, и то, что вижу, -
   Пишу в блокнотик, впечатлениям вдогонку:
   Когда состарюсь – издам книжонку.
   Про то, что, Ваня, мы с тобой в Париже
   Нужны – как в бане пассатижи.
   Все эмигранты тут второго поколенья -
   От них сплошные недоразуменья:
   Они все путают – и имя, и названья, -
   И ты бы, Ваня, у них выл – «Ванья».
   А в общем, Ваня, мы с тобой в Париже
   Нужны – как в русской бане лыжи!
   Я сам завел с француженкою шашни,
   Мои друзья теперь – и Пьер, и Жан.
   Уже плевал я с Эйфелевой башни
   На головы беспечных парижан!
   Проникновенье наше по планете
   Особенно заметно вдалеке:
   В общественном парижском туалете
   Есть надписи на русском языке!

   Ах, порвалась на гитаре струна,
   Только седьмая струна!
   Там, где тонко, там и рвется жизнь,
   Хоть сама ты на лады ложись.
   Я исчезну – и звукам не быть.
   Больно, коль станут аккордами бить
   Руки, пальцы чужие по мне -
   По седьмой, самой хрупкой струне.

   Муру на блюде доедаю подчистую.
   Глядите, люди, как я смело протестую!
   Хоть я икаю, но твердею как Спаситель,
   И попадаю за идею в вытрезвитель.
   Вот заиграла музыка для всех,
   И стар и млад, приученный к порядку -
   Всеобщую танцует физзарядку,
   Но я – рублю сплеча, как дровосек:
   Играют танго – я иду вприсядку.
   Объявлен рыбный день – о чем грустим?
   Хек с маслом в глотку – и молчим как рыбы.
   Повеселей: хек семге – побратим.
   Наступит птичий день – мы полетим,
   А упадем – так спирту на ушибы.

   Я был завсегдатаем всех пивных,
   Меня не приглашали на банкеты:
   Я там горчицу вмазывал в паркеты,
   Гасил окурки в рыбных заливных
   И слезы лил в пожарские котлеты.
   Я не был тверд, но не был мягкотел,
   Семья прожить хотела без урода,
   В ней все – кто от сохи, кто из народа.
   И покатился я и полетел
   По жизни – от привода до привода.
   А в общем – что? Иду – нормальный ход,
   Ногам легко, свободен путь и руки.
   Типичный люмпен – если по науке,
   А по уму – обычный обормот,
   Нигде никем не взятый на поруки.
   Недавно опочили старики -
   Большевики с двенадцатого года.
   Уж так подтасовалася колода:
   Они – во гроб, я – в черны пиджаки,
   Как выходец из нашего народа.
   У нас отцы – кто дуб, кто вяз, кто кедр,
   Охотно мы вставляем их в анкетки,
   И много нас, и хватки мы, и метки,
   Мы бдим, едим, восшедшие из недр,
   Предельно сокращая пятилетки.
   Я мажу джем на черную икру,
   Маячат мне и близости и дали, -
   На жиже, не на гуще мне гадали.
   Я из народа вышел поутру,
   И не вернусь, хоть мне и предлагали.
   Конечно, я немного прозевал,
   Но где ты, где, учитель мой зануда?
   Не отличу катуда от ануда!
   Зря вызывал меня ты на завал -
   Глядишь теперь откуда-то оттуда.

   Я юркнул с головой под покрывало,
   И стал смотреть невероятный сон:
   Во сне статуя Мухиной сбежала,
   Причем – чур-чур! – колхозница сначала,
   Уперся он, она, крича, серчала,
   Серпом ему – и покорился он.
   Хвать– похвать, глядь-поглядь -
   Больше некому стоять,
   Больше некому приезжать,
   Восхищаться и ослеплять.
   Слетелись голубочки – гули-гули!
   Какие к черту гули, хоть кричи!
   Надули голубочков, обманули,
   Скользили да плясали люли, люли,
   И на тебе – в убежище нырнули,
   Солисты, гастролеры, первачи.
   Теперь уж им на голову чего-то
   Не уронить, ничем не увенчать,
   Ищи– свищи теперь и Дон-Кихота
   В каких– то Минессотах и Дакотах.
   Вот сновиденье в духе Вальтер Скотта.
   Качать меня, лишать меня, молчать!

   Что брюхо-то поджалось-то, -
   Нутро почти видно?
   Ты нарисуй, пожалуйста,
   Что прочим не дано.
   Пусть вертит нам судья вола
   Логично, делово:
   Де, пьянь – она от Дьявола,
   А трезвь – от Самого.
   Начнет похмельный тиф трясти -
   Претерпим муки те!
   Равны же во Антихристе,
   Мы, братья во Христе…

Дважды Герою Советского Союза Николаю Скоморохову и его погибшему другу

   Всю войну под завязку
   я все к дому тянулся,
   И хотя горячился -
   воевал делово, -
   Ну а он торопился,
   как– то раз не пригнулся -
   И в войне взад-вперед обернулся
   за два года – всего ничего.
   Не слыхать его пульса
   С сорок третьей весны, -
   Ну а я окунулся
   В довоенные сны.
   И гляжу я дурея,
   И дышу тяжело:
   Он был лучше, добрее,
   Добрее, добрее, -
   Ну а мне – повезло.
   Я за пазухой не жил,
   не пил с господом чая,
   Я ни в тыл не просился,
   ни судьбе под подол, -
   Но мне женщины молча
   намекали, встречая:
   Если б ты там навеки остался -
   может, мой бы обратно пришел?!
   Для меня – не загадка
   Их печальный вопрос, -
   Мне ведь тоже несладко,
   Что у них не сбылось.
   Мне ответ подвернулся:
   "Извините, что цел!
   Я случайно вернулся,
   вернулся, вернулся, -
   Ну а ваш – не сумел".
   Он кричал напоследок,
   в самолете сгорая:
   «Ты живи! Ты дотянешь!» -
   доносилось сквозь гул.
   Мы летали под богом
   возле самого рая, -
   Он поднялся чуть выше и сел там,
   ну а я – до земли дотянул.
   Встретил летчика сухо
   Райский аэродром.
   Он садился на брюхо,
   Но не ползал на нем.
   Он уснул – не проснулся,
   Он запел – не допел.
   Так что я вот вернулся,
   Глядите – вернулся, -
   Ну а он – не успел.
   Я кругом и навечно
   виноват перед теми,
   С кем сегодня встречаться
   я почел бы за честь, -
   Но хотя мы живыми
   до конца долетели -
   Жжет нас память и мучает совесть,
   у кого, у кого она есть.
   Кто– то скупо и четко
   Отсчитал нам часы
   Нашей жизни короткой,
   Как бетон полосы, -
   И на ней – кто разбился,
   Кто взлетел навсегда…
   Ну а я приземлился,
   А я приземлился, -
   Вот какая беда…

   Я еще не в угаре,
   не втиснулся в роль.
   Как узнаешь в ангаре,
   кто – раб, кто – король,
   Кто сильней, кто слабей, кто плохой, кто хороший,
   Кто кого допечет,
   допытает, дожмет:
   Летуна самолет
   или наоборот? -
   На земле притворилась машина – святошей.
   Завтра я испытаю
   судьбу, а пока -
   Я машине ласкаю
   крутые бока.
   На земле мы равны, но равны ли в полете?
   Под рукою, не скрою,
   ко мне холодок, -
   Я иллюзий не строю -
   я старый ездок:
   Самолет – необъезженный дьявол во плоти.
   Знаю, утро мне силы утроит,
   Ну а конь мой – хорош и сейчас, -
   Вот решает он: стоит – не стоит
   Из– под палки работать на нас.
   Ты же мне с чертежей,
   как с пеленок, знаком,
   Ты не знал виражей -
   шел и шел прямиком,
   Плыл под грифом «Секретно» по волнам науки.
   Генеральный конструктор
   тебе потакал -
   И отбился от рук ты
   в КБ, в ОТК, -
   Но сегодня попал к испытателю в руки!
   Здесь возьмутся покруче, -
   придется теперь
   Расплатиться, и лучше -
   без лишних потерь:
   В нашем деле потери не очень приятны.
   Ты свое отгулял
   до последней черты,
   Но и я попетлял
   на таких вот, как ты, -
   Так что грех нам обоим идти на попятный.
   Иногда недоверие точит:
   Вдруг не все мне машина отдаст,
   Вдруг она засбоит, не захочет
   Из– под палки работать на нас!

   …Мы взлетали как утки
   с раскисших полей:
   Двадцать вылетов в сутки -
   куда веселей!
   Мы смеялись, с парилкой туман перепутав.
   И в простор набивались
   мы до тесноты, -
   Облака надрывались,
   рвались в лоскуты,
   Пули шили из них купола парашютов.
   Возвращались тайком -
   без приборов, впотьмах,
   И с радистом-стрелком,
   что повис на ремнях.
   В фюзеляже пробоины, в плоскости – дырки.
   И по коже – озноб;
   и заклинен штурвал, -
   И дрожал он, и дробь
   по рукам отбивал -
   Как во время опасного номера в цирке.
   До сих пор это нервы щекочет, -
   Но садились мы, набок кренясь.
   Нам казалось – машина не хочет
   И не может работать на нас.
   Завтра мне и машине
   в одну петь дуду
   В аварийном режиме
   у всех на виду, -
   Ты мне нож напоследок не всаживай в шею!
   Будет взлет – будет пища:
   придется вдвоем
   Нам садиться, дружище,
   на аэродром -
   Потому что я бросить тебя не посмею.
   Правда шит я не лыком
   и чую чутьем
   В однокрылом двуликом
   партнере моем
   Игрока, что пока все намеренья прячет.
   Но плевать я хотел
   на обузу примет:
   У него есть предел -
   у меня его нет, -
   Поглядим, кто из нас запоет – кто заплачет!
   Если будет полет этот прожит -
   Нас обоих не спишут в запас.
   Кто сказал, что машина не может
   И не хочет работать на нас?!

   Час зачатья я помню неточно, -
   Значит, память моя – однобока, -
   Но зачат я был ночью, порочно
   И явился на свет не до срока.
   Я рождался не в муках, не в злобе, -
   Девять месяцев – это не лет!
   Первый срок отбывал я в утробе, -
   Ничего там хорошего нет.
   Спасибо вам, святители,
   Что плюнули, да дунули,
   Что вдруг мои родители
   Зачать меня задумали -
   В те времена укромные,
   Теперь – почти былинные,
   Когда срока огромные
   Брели в этапы длинные.
   Их брали в ночь зачатия,
   А многих – даже ранее, -
   А вот живет же братия -
   Моя честна компания!
   Ходу, думушки резвые, ходу!
   Слова, строченьки милые, слова!…
   В первый раз получил я свободу
   По указу от тридцать восьмого.
   Знать бы мне, кто так долго мурыжил, -
   Отыгрался бы на подлеце!
   Но родился, и жил я, и выжил, -
   Дом на Первой Мещанской – в конце.
   Там за стеной, за стеночкою,
   За перегородочкой
   Соседушка с соседушкою
   Баловались водочкой.
   Все жили вровень, скромно так, -
   Система коридорная,
   На тридцать восемь комнаток -
   Всего одна уборная.
   Здесь на зуб зуб не попадал,
   Не грела телогреечка,
   Здесь я доподлинно узнал,
   Почем она – копеечка.
   …Не боялась сирены соседка
   И привыкла к ней мать понемногу,
   И плевал я – здоровый трехлетка -
   На воздушную эту тревогу!
   Да не все то, что сверху, – от бога, -
   И народ «зажигалки» тушил;
   И, как малая фронту подмога -
   Мой песок и дырявый кувшин.
   И било солнце в три ручья
   Сквозь дыры крыш просеяно,
   На Евдоким Кирилыча
   И Гисю Моисеевну.
   Она ему: «Как сыновья?»
   "Да без вести пропавшие!
   Эх, Гиська, мы одна семья -
   Вы тоже пострадавшие!
   Вы тоже – пострадавшие,
   А значит – обрусевшие:
   Мои – без вести павшие,
   Твои – безвинно севшие".
   …Я ушел от пеленок и сосок,
   Поживал – не забыт, не заброшен,
   И дразнили меня: «Недоносок», -
   Хоть и был я нормально доношен.
   Маскировку пытался срывать я:
   Пленных гонят – чего ж мы дрожим?!
   Возвращались отцы наши, братья
   По домам – по своим да чужим…
   У тети Зины кофточка
   С драконами да змеями,
   То у Попова Вовчика
   Отец пришел с трофеями.
   Трофейная Япония,
   Трофейная Германия…
   Пришла страна Лимония,
   Сплошная Чемодания!
   Взял у отца на станции
   Погоны, словно цацки, я, -
   А из эвакуации
   Толпой валили штатские.
   Осмотрелись они, оклемались,
   Похмелились – потом протрезвели.
   И отплакали те, кто дождались,
   Недождавшиеся – отревели.
   Стал метро рыть отец Витькин с Генкой, -
   Мы спросили – зачем? – он в ответ:
   "Коридоры кончаются стенкой,
   А тоннели – выводят на свет!"
   Пророчество папашино
   Не слушал Витька с корешом -
   Из коридора нашего
   В тюремный коридор ушел.
   Да он всегда был спорщиком,
   Припрут к стене – откажется…
   Прошел он коридорчиком -
   И кончил «стенкой», кажется.
   Но у отцов – свои умы,
   А что до нас касательно -
   На жизнь засматривались мы
   Уже самостоятельно.
   Все – от нас до почти годовалых -
   «Толковищу» вели до кровянки, -
   А в подвалах и полуподвалах
   Ребятишкам хотелось под танки.
   Не досталось им даже по пуле, -
   В «ремеслухе» – живи не тужи:
   Ни дерзнуть, ни рискнуть, – но рискнули
   Из напильников делать ножи.
   Они воткнутся в легкие,
   От никотина черные,
   По рукоятки легкие
   Трехцветные наборные…
   Вели дела обменные
   Сопливые острожники -
   На стройке немцы пленные
   На хлеб меняли ножики.
   Сперва играли в «фантики»
   В «пристенок» с крохоборами, -
   И вот ушли романтики
   Из подворотен ворами.
   …Спекулянтка была номер перший -
   Ни соседей, ни бога не труся,
   Жизнь закончила миллионершей -
   Пересветова тетя Маруся.
   У Маруси за стенкой говели, -
   И она там втихую пила…
   А упала она – возле двери, -
   Некрасиво так, зло умерла.
   Нажива – как наркотика, -
   Не выдержала этого
   Богатенькая тетенька
   Маруся Пересветова.
   Но было все обыденно:
   Заглянет кто – расстроится.
   Особенно обидело
   Богатство – метростроевца.
   Он дом сломал, а нам сказал:
   "У вас носы не вытерты,
   А я, за что я воевал?!" -
   И разные эпитеты.
   …Было время – и были подвалы,
   Было дело – и цены снижали,
   И текли куда надо каналы,
   И в конце куда надо впадали.
   Дети бывших старшин да майоров
   До ледовых широт поднялись,
   Потому что из тех коридоров,
   Им казалось, сподручнее – вниз.

   Тоска немая гложет иногда,
   И люди развлекают – все чужие.
   Да, люди, создавая города,
   Все забывают про дела иные,
   Про самых нужных и про близких всем,
   Про самых, с кем приятно обращаться,
   Про темы, что важнейшие из тем,
   И про людей, с которыми общаться.
   Мой друг, мой старый друг, мой собеседник!
   Прошу тебя, скажи мне что-нибудь.
   Давай презрим товарищей соседних
   И посторонних, что попали в суть.

   Я прожил целый день в миру
   Потустороннем
   И бодро крикнул поутру:
   «Кого схороним?»
   Ответ мне был угрюм и тих:
   "Все – блажь, бравада,
   Кого схороним?! – Нет таких?…
   Ну и не надо".
   Не стану дважды я просить,
   Манить провалом.
   Там, кстати, выпить-закусить -
   Всегда навалом.
   Я и сейчас затосковал,
   Хоть час – оттуда.
   Вот уж где истинный провал,
   Ну просто – чудо.
   Я сам шальной и кочевой,
   А побожился:
   Вернусь, мол, ждите, ничего,
   Что я зажился.
   Так снова предлагаю вам
   Пока не поздно:
   Хотите ли ко всем чертям,
   Где кровь венозна,
   И льет из вены, как река,
   А не водица.
   Тем, у кого она жидка,
   Так не годится.
   И там не нужно ни гроша, -
   Хоть век поститься!
   Живет там праведна душа,
   Не тяготится.
   Там вход живучим воспрещен
   Как посторонним,
   Не выдержу, спрошу еще:
   «Кого схороним?»
   Зову туда, где благодать
   И нет предела.
   Никто не хочет умирать -
   Такое дело.
   Скажи– кось, милый человек,
   Я, может, спутал:
   Какой сегодня нынче век,
   Какая смута?
   Я сам вообще-то костромской,
   А мать – из Крыма.
   Так если бунт у вас какой,
   Тогда я – мимо.
   А если – нет, тогда еще
   Всего два слова.
   У нас там траур запрещен,
   Нет, честно слово!
   А там – порядок – первый класс,
   Глядеть приятно.
   И наказание сейчас -
   Прогнать обратно.
   И отношение ко мне -
   Ну как к пройдохе.
   Все стали умники вдвойне
   К концу эпохи.
   Ну, я согласен – поглядим
   Спектакль – и тронем.
   Ведь никого же не съедим,
   А так… схороним.
   Ну почему же все того…
   Как в рот набрали?
   Там встретились – кто и кого
   Тогда забрали.
   И Сам – с звездою на груди -
   Там тих и скромен, -
   Таких как он там – пруд пруди!
   Кого схороним?
   Кто задается – в лак его,
   Чтоб – хрен отпарить!
   Там этот, с трубкой… Как его?
   Забыл – вот память!
   У нас границ полно навесть:
   Беги – не тронем,
   Тут, может быть, евреи есть?
   Кого схороним?
   В двадцатом веке я, эва!
   Да ну– с вас к шутам!
   Мне нужно в номер двадцать два -
   Вот черт попутал!

   Вот в плащах, подобных плащпалаткам, -
   Кто решил такое надевать?! -
   Чтоб не стать останками остаткам, -
   Люди начинают колдовать.
   Девушка – под поезд: все бывает,
   Тут уж истери – не истери…
   И реаниматор причитает:
   "Милая, хорошая, умри!
   Что ты будешь делать, век больная,
   Если б даже я чего и смог?
   И нужна ли ты кому такая -
   Без всего и без обеих ног?"
   Выглядел он жутко и космато,
   Он старался за нее дышать.
   Потому что врач-реаниматор -
   Это значит должен оживлять.
   Мне не спится и не может спаться, -
   Не затем, что в мире столько бед,
   Просто очень трудно оклематься,
   Трудно, так сказать, реаниматься,
   Чтоб писать поэмы, а не бред.
   Я – из хирургических отсеков,
   Из полузабытых катакомб,
   Там, где оживляют человеков,
   Если вы слыхали о таком.
   Нет подобных боен и в корриде -
   Фору дам, да даже сотню фор,
   Только постарайтесь в странном виде
   Не ходить на красный светофор.

   Склоны жизни прямые до жути -
   Прямо пологие:
   Он один – а жена в институте
   Травматологии.
   Если б склоны пологие – туго:
   К крутизне мы – привычные,
   А у нас ситуации с другом
   Аналогичные.
   А у друга ведь день рожденья -
   Надо же праздновать!
   Как избавиться от настроения
   Безобразного?
   И не вижу я средства иного -
   Плыть по течению…
   И напиться нам до прямого
   Ума помрачения!

   Мы с мастером по велоспорту Галею
   С восьмого класса – не разлей вода.
   Страна величиною с Португалию
   Велосипеду с Галей – ерунда.
   Она к тому же все же – мне жена,
   Но кукиш тычет в рожу мне: На, -
   Мол, ты блюди квартиру,
   Мол, я ездой по миру
   Избалована и изнежена.
   Значит, завтра – в Париж, говоришь…
   А на сколько? А на десять дней!
   Вот везухи: Галине – Париж,
   А сестре ее Наде – Сидней.
   Артисту за игру уже в фойе – хвала.
   Ах, лучше раньше, нежели поздней.
   Вот Галя за медалями поехала,
   А Надю проманежили в Сидней.
   Кабы была бы Надя не сестра -
   Тогда б вставать не надо мне с утра:
   Я б разлюлил малины
   В отсутствие Галины,
   Коньяк бы пил на уровне ситра.
   Сам, впрочем, занимаюсь авторалли я,
   Гоняю «ИЖ» – и бел, и сер, и беж.
   И мне порой маячила Австралия,
   Но семьями не ездят за рубеж.
   Так отгуляй же, Галя, за двоих -
   Ну их совсем – врунов или лгуних!
   Вовсю педаля, Галя,
   Не прозевай Пегаля, -
   Потом расскажешь, как там что у них!
   Та какой он, Париж, говоришь?
   Как не видела? Десять же дней!
   Да рекорды ты там покоришь, -
   Ты вокруг погляди пожадней!

Михаилу Шемякину

   Как засмотрится мне нынче, как задышится?!
   Воздух крут перед грозой, крут да вязок.
   Что споется мне сегодня, что услышится?
   Птицы вещие поют – да все из сказок.
   Птица Сирин мне радостно скалится -
   Веселит, зазывает из гнезд,
   А напротив – тоскует-печалится,
   Травит душу чудной Алконост.
   Словно семь заветных струн
   Зазвенели в свой черед -
   Это птица Гамаюн
   Надежду подает!
   В синем небе, колокольнями проколотом, -
   Медный колокол, медный колокол -
   То ль возрадовался, то ли осерчал…
   Купола в России кроют чистым золотом -
   Чтобы чаще Господь замечал.
   Я стою, как перед вечною загадкою,
   Пред великою да сказочной страною -
   Перед солоно – да горько-кисло-сладкою,
   Голубою, родниковою, ржаною.
   Грязью чавкая жирной да ржавою,
   Вязнут лошади по стремена,
   Но влекут меня сонной державою,
   Что раскисла, опухла от сна.
   Словно семь богатых лун
   На пути моем встает -
   То птица Гамаюн
   Надежду подает!
   Душу, сбитую утратами да тратами,
   Душу, стертую перекатами, -
   Если до крови лоскут истончал, -
   Залатаю золотыми я заплатами -
   Чтобы чаще Господь замечал!

   Как во смутной волости
   Лютой, злой губернии
   Выпадали молодцу
   Все шипы да тернии.
   Он обиды зачерпнул, зачерпнул
   Полные пригоршни,
   Ну а горе, что хлебнул, -
   Не бывает горше.
   Пей отраву, хоть залейся!
   Благо, денег не берут.
   Сколь веревочка ни вейся -
   Все равно совьешься в кнут!
   Гонит неудачников
   По миру с котомкою,
   Жизнь текет меж пальчиков
   Паутинкой тонкою,
   А которых повело, повлекло
   По лихой дороге -
   Тех ветрами сволокло
   Прямиком в остроги.
   Тут на милость не надейся -
   Стиснуть зубы да терпеть!
   Сколь веревочка ни вейся -
   Все равно совьешься в плеть!
   Ах, лихая сторона,
   Сколь в тебе ни рыскаю -
   Лобным местом ты красна
   Да веревкой склизкою!
   А повешенным сам дьявол-сатана
   Голы пятки лижет.
   Смех, досада, мать честна! -
   Ни пожить, ни выжить!
   Ты не вой, не плачь, а смейся -
   Слез– то нынче не простят.
   Сколь веревочка ни вейся -
   Все равно укоротят!
   Ночью думы муторней.
   Плотники не мешкают -
   Не успеть к заутрене:
   Больно рано вешают.
   Ты об этом не жалей, не жалей, -
   Что тебе отсрочка?!
   На веревочке твоей
   Нет ни узелочка!
   Лучше ляг да обогрейся -
   Я, мол, казни не просплю…
   Сколь веревочка ни вейся -
   А совьешься ты в петлю!

   Что ни слух – так оплеуха!
   Что ни мысли – грязные.
   Жисть– жистяночка, житуха!
   Житие прекрасное!

   Лихие пролетарии,
   Закушав водку килечкой,
   Спешат в свои подполия
   Налаживать борьбу, -
   А я лежу в гербарии,
   К доске пришпилен шпилечкой,
   И пальцами до боли я
   По дереву скребу.
   Корячусь я на гвоздике,
   Но не меняю позы.
   Кругом – жуки-навозники
   И мелкие стрекозы, -
   По детству мне знакомые -
   Ловил я их, копал,
   Давил, – но в насекомые
   Я сам теперь попал.
   Под всеми экспонатами -
   Эмалевые планочки, -
   Все строго по-научному -
   Указан класс и вид…
   Я с этими ребятами
   Лежал в стеклянной баночке,
   Дрались мы, – это к лучшему:
   Узнал, кто ядовит.
   Я представляю мысленно
   Себя в большой постели, -
   Но подо мной написано:
   «Невиданный доселе»…
   Я гомо был читающий,
   Я сапиенсом был,
   Мой класс – млекопитающий,
   А вид… уже забыл.
   В лицо ль мне дуло, в спину ли,
   В бушлате или в робе я -
   Стремился, кровью крашенный,
   Как звали, к шалашу, -
   Но на тебе – задвинули
   В наглядные пособия, -
   Я злой и ошарашенный
   На стеночке вишу.
   Оформлен как на выданье,
   Стыжусь, как ученица, -
   Жужжат шмели солидные,
   Что надо подчиниться,
   А бабочки хихикают
   На странный экспонат,
   Сороконожки хмыкают
   И куколки язвят.
   Ко мне с опаской движутся
   Мои собратья прежние -
   Двуногие, разумные, -
   Два пишут – три в уме.
   Они пропишут ижицу -
   Глаза у них не нежные, -
   Один брезгливо ткнул в меня
   И вывел резюме:
   "Итак, с ним не налажены
   Контакты, и не ждем их, -
   Вот потому он, гражданы,
   Лежит у насекомых.
   Мышленье в ем не развито,
   И вечно с ним ЧП, -
   А здесь он может разве что
   Вертеться на пупе".
   Берут они не круто ли?! -
   Меня нашли не во поле!
   Ошибка это глупая -
   Увидится изъян, -
   Накажут тех, кто спутали,
   Прикажут, чтоб откнопили, -
   И попаду в подгруппу я
   Хотя бы обезьян.
   Нет, не ошибка – акция
   Свершилась надо мною, -
   Чтоб начал пресмыкаться я
   Вниз пузом, вверх спиною, -
   Вот и лежу, расхристанный,
   Разыгранный вничью,
   Намеренно причисленный
   К ползучему жучью.
   Червяк со мной не кланится,
   А оводы со слепнями
   Питают отвращение
   К навозной голытьбе, -
   Чванливые созданьица
   Довольствуются сплетнями, -
   А мне нужны общения
   С подобными себе!
   Пригрел сверчка-дистрофика -
   Блоха сболтнула, гнида, -
   И глядь – два тертых клопика
   Из третьего подвида, -
   Сверчок полузадушенный
   Вполсилы свиристел,
   Но за покой нарушенный
   На два гвоздочка сел.
   А может, все провертится
   И соусом приправится…
   В конце концов, ведь досточка -
   Не плаха, говорят, -
   Все слюбится да стерпится,
   Мне даже стала нравиться
   Молоденькая осочка
   И кокон– шелкопряд.
   Да, мне приятно с осами -
   От них не пахнет псиной,
   Средь них бывают особи
   И с талией осиной.
   И кстати, вдруг из кокона
   Родится что-нибудь
   Такое, что из локонов
   И что имеет грудь…
   Паук на мозг мой зарится,
   Клопы кишат – нет роздыха,
   Невестой хороводится
   Красивая оса…
   Пусть что-нибудь заварится,
   А там – хоть на три гвоздика, -
   А с трех гвоздей, как водится,
   Дорога – в небеса.
   В мозгу моем нахмуренном
   Страх льется по морщинам:
   Мне станет шершень шурином -
   А что мне станет сыном?…
   А не желаю, право же,
   Чтоб трутень был мне тесть!
   Пора уже, пора уже
   Напрячься и воскресть!
   Когда в живых нас тыкали
   Булавочками колкими -
   Махали пчелы крыльями,
   Пищали муравьи, -
   Мы вместе горе мыкали -
   Все проткнуты иголками, -
   Забудем же, кем были мы,
   Товарищи мои!
   Заносчивый немного я,
   Но – в горле горечь комом:
   Поймите, я, двуногое,
   Попало к насекомым!
   Но кто спасет нас, выручит,
   Кто снимет нас с доски?!
   За мною – прочь со шпилечек,
   Сограждане жуки!
   И, как всегда в истории,
   Мы разом спины выгнули, -
   Хоть осы и гундосили,
   Но кто силен, тот прав, -
   Мы с нашей территории
   Клопов сначала выгнали
   И паучишек сбросили
   За старый книжный шкаф.
   Скандал потом уляжется,
   Зато у нас все дома,
   И поживают, кажется,
   Вполне не насекомо.
   А я – я нежусь ванночкой
   Без всяких там обид…
   Жаль, над моею планочкой
   Другой уже прибит.

   Я был и слаб и уязвим,
   Дрожал всем существом своим,
   Кровоточил своим больным
   Истерзанным нутром, -
   И, словно в пошлом попурри,
   Огромный лоб возник в двери
   И озарился изнутри
   Здоровым недобром.
   И властно дернулась рука:
   «Лежать лицом к стене!» -
   И вот мне стали мять бока
   На липком топчане.
   А самый главный – сел за стол,
   Вздохнул осатанело
   И что– то на меня завел,
   Похожее на «дело».
   Вот в пальцах цепких и худых
   Смешно задергался кадык,
   Нажали в пах, потом – под дых,
   На печень-бедолагу, -
   Когда давили под ребро -
   Как екнуло мое нутро!
   И кровью харкало перо
   В невинную бумагу.
   В полубреду, в полупылу
   Разделся донага, -
   В углу готовила иглу
   Нестарая карга, -
   И от корней волос до пят
   По телу ужас плелся:
   А вдруг уколом усыпят,
   Чтоб сонный раскололся?!
   Он, потрудясь над животом,
   Сдавил мне череп, а потом
   Предплечья мне стянул жгутом
   И крови ток прервал, -
   Я, было, взвизгнул, но замолк, -
   Сухие губы на замок, -
   А он кряхтел, кривился, мок,
   Писал и ликовал.
   Он в раж вошел – знакомый раж, -
   Но я как заору:
   "Чего строчишь? А ну, покажь
   Секретную муру!…"
   Подручный – бывший психопат -
   Связал мои запястья, -
   Тускнели, выложившись в ряд,
   Орудия пристрастья.
   Я терт и бит, и нравом крут,
   Могу – вразнос, могу – враскрут, -
   Но тут смирят, но тут уймут -
   Я никну и скучаю.
   Лежу я, голый как сокол,
   А главный – шмыг да шмыг за стол -
   Все что– то пишет в протокол,
   Хоть я не отвечаю.
   Нет, надо силы поберечь,
   А то уже устал, -
   Ведь скоро пятки будут жечь,
   Чтоб я захохотал,
   Держусь на нерве, начеку,
   Но чувствую отвратно, -
   Мне в горло сунули кишку -
   Я выплюнул обратно.
   Я взят в тиски, я в клещи взят -
   По мне елозят, егозят,
   Все вызвать, выведать хотят,
   Все пробуют на ощупь, -
   Тут не пройдут и пять минут,
   Как душу вынут, изомнут,
   Всю испоганят, изорвут,
   Ужмут и прополощут.
   "Дыши, дыши поглубже ртом!
   Да выдохни, – умрешь!"
   "У вас тут выдохни – потом
   Навряд ли и вздохнешь!"
   Во весь свой пересохший рот
   Я скалюсь: "Ну, порядки!
   У вас, ребятки, не пройдет
   Играть со мною в прятки!"
   Убрали свет и дали газ,
   Доска какая-то зажглась, -
   И гноем брызнуло из глаз,
   И булькнула трахея.
   Он стервенел, входил в экстаз,
   Приволокли зачем-то таз…
   Я видел это как-то раз -
   Фильм в качестве трофея.
   Ко мне заходят со спины
   И делают укол…
   "Колите, сукины сыны,
   Но дайте протокол!"
   Я даже на колени встал,
   Я к тазу лбом прижался;
   Я требовал и угрожал,
   Молил и унижался.
   Но туже затянули жгут,
   Вон вижу я – спиртовку жгут,
   Все рыжую чертовку ждут
   С волосяным кнутом.
   Где– где, а тут свое возьмут!
   А я гадаю, старый шут:
   Когда же раскаленный прут -
   Сейчас или потом?
   Шабаш калился и лысел,
   Пот лился горячо, -
   Раздался звон – и ворон сел
   На белое плечо.
   И ворон крикнул: «Nеvеrмоrе!» -
   Проворен он и прыток, -
   Напоминает: прямо в морг
   Выходит зал для пыток.
   Я слабо поднимаю хвост,
   Хотя для них я глуп и прост:
   "Эй! За пристрастный ваш допрос
   Придется отвечать!
   Вы, как вас там по именам, -
   Вернулись к старым временам!
   Но протокол допроса нам
   Обязаны давать!"
   И я через плечо кошу
   На писанину ту:
   "Я это вам не подпишу,
   Покуда не прочту!"
   Мне чья– то желтая спина
   Ответила бесстрастно:
   "А ваша подпись не нужна -
   Нам без нее все ясно".
   "Сестренка, милая, не трусь -
   Я не смолчу, я не утрусь,
   От протокола отопрусь
   При встрече с адвокатом!
   Я ничего им не сказал,
   Ни на кого не показал, -
   Скажите всем, кого я знал:
   Я им остался братом!"
   Он молвил, подведя черту:
   «Читай, мол, и остынь!»
   Я впился в писанину ту,
   А там – одна латынь…
   В глазах – круги, в мозгу – нули, -
   Проклятый страх, исчезни:
   Они же просто завели
   Историю болезни!

   На стене висели в рамках бородатые мужчины -
   Все в очечках на цепочках, по-народному – в пенсне, -
   Все они открыли что-то, все придумали вакцины,
   Так что если я не умер – это все по их вине.
   Мне сказали: «Вы больны», -
   И меня заколотило,
   Но сердечное светило
   Ухмыльнулось со стены, -
   Здесь не камера – палата,
   Здесь не нары, а скамья,
   Не подследственный, ребята,
   А исследуемый я!
   И хотя я весь в недугах, мне не страшно почему-то, -
   Подмахну давай, не глядя, медицинский протокол!
   Мне приятен Склифосовский, основатель института,
   Мне знаком товарищ Боткин – он желтуху изобрел.
   В положении моем
   Лишь чудак права качает:
   Доктор, если осерчает,
   Так упрячет в «желтый дом».
   Все зависит в этом доме оном
   От тебя от самого:
   Хочешь – можешь стать Буденным,
   Хочешь – лошадью его!
   У меня мозги за разум не заходят – верьте слову -
   Задаю вопрос с намеком, то есть лезу на скандал:
   "Если б Кащенко, к примеру, лег лечиться к Пирогову -
   Пирогов бы без причины резать Кащенку не стал…"
   Доктор мой не лыком шит -
   Он хитер и осторожен.
   "Да, вы правы, но возможен
   Ход обратный", – говорит.
   Вот палата на пять коек,
   Вот профессор входит в дверь -
   Тычет пальцем: «Параноик», -
   И поди его проверь!
   Хорошо, что вас, светила, всех повесили на стенку -
   Я за вами, дорогие, как за каменной стеной,
   На Вишневского надеюсь, уповаю на Бурденку, -
   Подтвердят, что не душевно, а духовно я больной!
   Род мой крепкий – весь в меня, -
   Правда, прадед был незрячий;
   Шурин мой – белогорячий,
   Но ведь шурин – не родня!
   "Доктор, мы здесь с глазу на глаз -
   Отвечай же мне, будь скор:
   Или будет мне диагноз,
   Или будет – приговор?"
   И врачи, и санитары, и светила все смутились,
   Заоконное светило закатилось за спиной,
   И очечки на цепочке как бы влагою покрылись,
   У отца желтухи щечки вдруг покрылись белизной.
   И нависло острие,
   И поежилась бумага, -
   Доктор действовал во благо,
   Жалко – благо не мое, -
   Но не лист перо стальное -
   Грудь проткнуло, как стилет:
   Мой диагноз – паранойя,
   Это значит – пара лет!

   Вдруг словно канули во мрак
   Портреты и врачи,
   Жар от меня струился как
   От доменной печи.
   Я злую ловкость ощутил -
   Пошел как на таран, -
   И фельдшер еле защитил
   Рентгеновский экран.
   И – горлом кровь, и не уймешь -
   Залью хоть всю Россию, -
   И – крик: "На стол его, под нож!
   Наркоз! Анестезию!"
   Мне обложили шею льдом -
   Спешат, рубаху рвут, -
   Я ухмыляюсь красным ртом,
   Как на манеже шут.
   Я сам себе кричу: "Трави! -
   И напрягаю грудь. -
   В твоей запекшейся крови
   Увязнет кто-нибудь!"
   Я б мог, когда б не глаз да глаз,
   Всю землю окровавить, -
   Жаль, что успели медный таз
   Не вовремя подставить!
   Уже я свой не слышу крик,
   Не узнаю сестру, -
   Вот сладкий газ в меня проник,
   Как водка поутру.
   Цветастый саван скрыл и зал
   И лица докторов, -
   Но я им все же доказал,
   Что умственно здоров!
   Слабею, дергаюсь и вновь
   Травлю, – но иглы вводят
   И льют искусственную кровь -
   Та горлом не выходит.
   "Хирург, пока не взял наркоз,
   Ты голову нагни, -
   Я важных слов не произнес -
   Послушай, вот они.
   Взрезайте с богом, помолясь,
   Тем более бойчей,
   Что эти строки не про вас,
   А про других врачей!…
   Я лег на сгибе бытия,
   На полдороге к бездне, -
   И вся история моя -
   История болезни.
   Я был здоров – здоров как бык,
   Как целых два быка, -
   Любому встречному в час пик
   Я мог намять бока.
   Идешь, бывало, и поешь,
   Общаешься с людьми,
   И вдруг – на стол его, под нож, -
   Допелся, черт возьми!…"
   "Не огорчайтесь, милый друг, -
   Врач стал чуть-чуть любезней, -
   Почти у всех людей вокруг
   Истории болезней".
   Все человечество давно
   Хронически больно -
   Со дня творения оно
   Болеть обречено.
   Сам первый человек хандрил -
   Он только это скрыл, -
   Да и создатель болен был,
   Когда наш мир творил.
   Вы огорчаться не должны -
   Для вас покой полезней, -
   Ведь вся история страны -
   История болезни.
   У человечества всего -
   То колики, то рези, -
   И вся история его -
   История болезни.
   Живет больное все бодрей,
   Все злей и бесполезней -
   И наслаждается своей
   Историей болезни.

   Есть всегда и стол, и кров
   В этом лучшем из миров,
   Слишком много топоров
   В этом лучшем из миров,
   Предостаточно шнуров
   В этом лучшем из миров…
   Не хватает доноров
   и докторов.

   Живет живучий парень Барри,
   Не вылезая из седла,
   По горло он богат долгами,
   Но если спросишь: «Как дела?» -
   Поглаживая пистолет,
   Сквозь зубы процедит небрежно:
   "Пока еще законов нет,
   То только на него надежда!"
   Он кручен-верчен, бит о камни,
   Но все в порядке с головой,
   Ведь он живучий парень – Барри:
   Глоток воды – и вновь живой!
   Он, если нападут на след,
   Коня по гриве треплет нежно:
   "Погоня, брат, законов нет -
   И только на тебя надежда!"
   Ваш дом горит, черно от гари
   И тщетны вопли к небесам.
   При чем тут Бог – зовите Барри,
   Который счеты сводит сам.
   Сухим выходит он из бед, -
   Хоть не всегда суха одежда.
   Пока в законах проку нет -
   У всех лишь на него надежда.
   Да, на руку он скор с врагами,
   А другу – верный талисман.
   Таков живучий парень Барри:
   Полна душа и пуст карман.
   Он вовремя найдет ответ,
   Коль свару заведет невежда.
   Пока в стране законов нет,
   То только на себя надежда.

   Расскажи, дорогой,
   Что случилось с тобой,
   Расскажи, дорогой, не таясь!
   Может, все потерял,
   Проиграл, прошвырял?
   Может, ангел-хранитель не спас?
   Или просто устал,
   Или поздно стрелял?
   Или спутал, бедняга, где верх, а где низ?
   В рай хотел? Это верх.
   Ах, чудак-человек,
   Что поделать теперь? Улыбнись!
   Сколько славных парней, загоняя коней,
   Рвутся в мир, где не будет ни злобы, ни лжи!
   Неужели, чудак, ты собрался туда?
   Что с тобой, дорогой, расскажи.
   Может быть, дорогой,
   Ты скакал за судьбой,
   Умолял: «Подожди, оглянись!»
   Оглянулась она -
   И стара, и страшна.
   Наплевать на нее, улыбнись!
   А беду, черт возьми,
   Ты запей, задыми
   И попробуй, еще раз садись на коня.
   Хоть на миг, на чуть-чуть
   Ты ее позабудь,
   Обними, если хочешь, меня.
   Сколько славных парней, загоняя коней,
   Рвутся в мир, где не будет ни злобы, ни лжи!
   Неужели, чудак, ты собрался туда?
   Что с тобой, дорогой, расскажи.
   Притомился – приляг,
   Вся земля – для бродяг!
   Целый век у тебя впереди.
   А прервется твой век -
   Там, в земле, человек
   Потеснится: давай, заходи!
   Отдохни, не спеши,
   Сбрось всю тяжесть с души, -
   За удачею лучше идти налегке!
   Все богатство души
   Нынче стоит гроши -
   Меньше глины и грязи в реке!
   Сколько славных парней, загоняя коней,
   Рвутся в мир, где ни злобы, ни лжи, – лишь покой.
   Если, милый чудак, доберешься туда,
   Не забудь обо мне, дорогой.

   Не грусти!
   Забудь за дверью грусть.
   Заплати,
   А я развлечь берусь.
   Потерпи – уйду ненадолго,
   Допою и сразу вернусь.
   Попробуйте забыться,
   Не думать о дурном!
   Оставьте злые лица
   Направо за углом.
   Оставьте боли и заботы
   Своему врагу,
   Я в этом охотно
   Помогу!
   Когда вы слишком чинны,
   Мы вянем от тоски -
   Усталые мужчины
   Плохие… шутники!
   Не выпьют лишнего ни йоты, -
   Мало куражу,
   Пока я им что-то
   Не скажу.
   Пей вино!
   Ах, ты не пьешь вина?!
   Все равно…
   Я за двоих пьяна.
   Так и быть – я завтра забуду,
   Что была в тебя влюблена.
   Забыли вы морщины
   Разгладить на лице…
   Они на вас, мужчины,
   Как фрак на мертвеце!
   Про наши нежные расчеты
   Дома – ни гу-гу.
   Я вам охотно
   Помогу.
   Грешны вы иль невинны -
   Какие пустяки.
   Усталые мужчины
   Такие… чудаки!
   Не выпьют лишнего ни йоты, -
   Мало куражу,
   Пока я им что-то
   Не скажу.
   Ах, жара,
   Какая здесь жара!
   Все игра,
   Вся наша жизнь – игра!
   Но в игре бывает удача
   И счастливые номера.
   Нет золотой долины -
   Все проигрыш и прах,
   А выигрыш, мужчины,
   В отдельных номерах!
   Играйте, но не для наживы,
   А на весь кураж,
   И номер счастливый
   Будет ваш!
   На нас не пелерины,
   Мы – бабочки в пыльце.
   Порхаем, а мужчины
   Меняются в лице.
   Порхайте с нами беззаботно,
   Словно на лугу,
   А я вам охотно
   Помогу.

   Запоминайте:
   Приметы – это суета,
   Стреляйте в черного кота,
   Но плюнуть трижды никогда
   Не забывайте!
   И не дрожите!
   Молясь, вы можете всегда
   Уйти от Страшного суда,
   А вот от пули, господа,
   Не убежите!
   Кто там крадется вдоль стены,
   Всегда в тени и со спины?
   Его шаги едва слышны, -
   Остерегитесь!
   Он врал, что истина в вине.
   Кто доверял ему вполне -
   Уже упал с ножом в спине.
   Поберегитесь!
   За маской не узнать лица,
   В глазах – по девять грамм свинца,
   Расчет его точен и ясен.
   Он не полезет на рожон,
   Он до зубов вооружен
   И очень, очень опасен!
   Не доверяйте
   Ему ни тайн своих, ни снов,
   Не говорите лишних слов,
   Под пули зря своих голов
   Не подставляйте!
   Гниль и болото
   Произвели его на свет.
   Неважно – прав ты или нет -
   Он в ход пускает пистолет
   С пол– оборота.
   Он жаден, зол, хитер, труслив,
   Когда он пьет, тогда слезлив,
   Циничен он и не брезглив -
   Когда и сколько?
   Сегодня – я, а завтра – ты,
   Нас уберут без суеты.
   Зрачки его черны, пусты,
   Как дула кольта.
   За маской не узнать лица,
   В глазах – по девять грамм свинца,
   Расчет его точен и ясен.
   Он не полезет на рожон,
   Он до зубов вооружен
   И очень, очень опасен!

   Живу я в лучшем из миров -
   Не нужно хижины мне:
   Земля – постель, а небо – кров,
   Мне стены – лес, могила – ров…
   Мурашки по спине.
   Но мне хорошо, -
   Мне славно жить в стране,
   Во рву, на самом дне,
   В приятной тишине.
   Лучи палят – не надо дров,
   Любой ко мне заходи.
   Вот только жаль, не чинят кров,
   А в этом лучшем из миров
   Бывают и дожди.
   Но мне хорошо, -
   Не веришь – заходи,
   Садись и не зуди,
   Гляди, не разбуди.
   И все прекрасно – все по мне,
   Хвала богам от меня!
   Еще есть дырка на ремне.
   Я мог бы ездить на коне,
   Да только нет коня.
   Но мне хорошо, -
   Я, струнами звеня,
   Пою подряд три дня.
   Послушайте меня.

   Черны все кошки, если ночь,
   А я – я черен и днем.
   Такому горю не помочь -
   Что воду в ступе зря толочь -
   Воде не стать вином!
   Не все ли равно, -
   Не станет мул конем
   И великаном гном.
   Хоть с пальмовым вином.
   Мой черный цвет, как не кляни,
   Хорош хотя бы в одном, -
   Что мало виден я в тени.
   Быть белым – боже сохрани! -
   Как на глазу бельмом.
   И все– таки я
   Мечтаю об одном:
   Чтоб быть светлее днем.
   Хоть с пальмовым вином.
   Поет душа в моей груди,
   Хоть в горле горечи ком, -
   Меня попробуй, разгляди,
   В меня попробуй попади,
   Мне ночь – надежный дом.
   М все– таки я
   И с радостью знаком,
   Я счастлив даже днем.
   Но… с пальмовым вином.

   Это вовсе не френч-канкан,
   не френч!
   Вас решили в волшебный фонтан
   увлечь.
   Все течет, изменяется, бьет -
   не плачь!
   Кто в фонтане купается, тот
   богач.
   Что, приятель, в таком раздрыге
   Отупел, с нищетой смирясь?!
   Окунайся в черные брызги,
   Окунайся в черную грязь!
   Копошатся в ней, копошатся…
   Наплевать, что мокрей мокриц!
   Все надеются оказаться
   В золотом, как сказочный принц!
   Не для всяких открыт фонтан,
   о нет!
   А для всяких сегодня канкан -
   балет.
   Куплен этот фонтан с потрохами
   весь,
   Ну а брызги летят между вами
   здесь.
   А ворота у входа в фонтан -
   как пасть,
   Осторожнее, можно в капкан
   попасть!
   Если дыры в кармане – какой
   расчет?
   Ты утонешь в фонтане, другой
   всплывет.