Прохода нет от этих начитанных болванов:
   Куда ни плюнь – доценту на шляпу попадешь!
   Позвать бы пару опытных шаманов
   И напустить на умников падеж!
   Что за дела – не в моде благородство?!
   И вместо нас – нормальных, от сохи, -
   Теперь нахально рвутся в руководство
   Те, кто умеют сочинять стихи.
   На нашу власть – то плачу я, то ржу:
   Что может дать она? – По носу даст вам!
   Доверьте мне – я поруковожу
   Запутавшимся нашим государством.
   Кошмарный сон я видел: что без научных знаний
   Не соблазнишь красоток – ни девочек, ни дам!
   Но я и пары ломаных юаней -
   За эти иксы, игреки не дам.
   Недавно мы с одним до ветра вышли
   И чуть потолковали у стены, -
   Так у него был полон рот кровищи
   И интегралов – полные штаны.
   С такими – далеко ли до беды?!
   Ведь из– за них мы с вами чахнем в смоге.
   Отдайте мне ослабшие бразды -
   Я натяну, не будь я Гогер-Могер!
   И он нам будет нужен – придушенный очкарик:
   Такое нам сварганит – врагам наступит крах!
   Пинг– понг один придумал, -хрупкий шарик…
   Орешек крепкий в опытных руках!
   Искореним любые искривленья
   Путем повальной чистки и мытья!
   А перевоспитанье – исправленье -
   Без наших крепких рук – галиматья.
   Я так решил: он мой – текущий век,
   Хоть режьте меня, ешьте и вяжите!
   Я, Гогер– Могер, -вольный человек,
   И вы меня, ребята, поддержите!
   Не надо нам прироста – нам нужно уменьшенье,
   Нам перенаселенье – как гиря на горбе.
   Все это зло идет от женя-шеня:
   Ядреный корень! Знаю по себе.
   Сметем на свалки груды лишних знаний -
   Метлой по деревням и городам!
   За тридцать штук серебряных юаней
   Я Ньютона с Конфуцием продам.
   Я тоже не вахлак, не дурачок -
   Цитаты знаю я от всех напастей.
   И я устрою вам такой «скачок»,
   Как только доберусь до высшей власти!

   Новые левые – мальчики бравые
   С красными флагами буйной оравою,
   Чем вас так манят серпы да молоты?
   Может, подкурены вы и подколоты?!
   Слушаю полубезумных ораторов:
   «Экспроприация экспроприаторов…»
   Вижу портреты над клубами пара -
   Мао, Дзержинский и Че Гевара.
   Не [разобраться], где левые, правые…
   Знаю, что власть – это дело кровавое.
   Что же, [валяйте] затычками в дырках,
   Вам бы полгодика, только в Бутырках!
   Не суетитесь, мадам переводчица,
   [Я не спою], мне сегодня не хочется!
   И не надеюсь, что я переспорю их,
   Могу подарить лишь учебник истории.

Другу моему Михаилу Шемякину

   Открытые двери
   Больниц, жандармерий -
   Предельно натянута нить, -
   Французские бесы -
   Большие балбесы,
   Но тоже умеют кружить.
   Я где– то точно -наследил, -
   Последствия предвижу:
   Меня сегодня бес водил
   По городу Парижу,
   Канючил: "Выпей-ка бокал!
   Послушай– ка гитары!" -
   Таскал по русским кабакам,
   Где – венгры да болгары.
   Я рвался на природу, в лес,
   Хотел в траву и в воду, -
   Но это был – французский бес:
   Он не любил природу.
   Мы – как сбежали из тюрьмы, -
   Веди куда угодно, -
   Пьянели и трезвели мы
   Всегда поочередно.
   И бес водил, и пели мы,
   И плакали свободно.
   А друг мой – гений всех времен,
   Безумец и повеса, -
   Когда бывал в сознанье он -
   Седлал хромого беса.
   Трезвея, он вставал под душ,
   Изничтожая вялость, -
   И бесу наших русских душ
   Сгубить не удавалось.
   А то, что друг мой сотворил, -
   От бога, не от беса, -
   Он крупного помола был,
   Крытого был замеса.
   Его снутри не провернешь
   Ни острым, ни тяжелым,
   Хотя он огорожен сплошь
   Враждебным частоколом.
   Пить – наши пьяные умы
   Считали делом кровным, -
   Чего наговорили мы
   И правым и виновным!
   Нить порвалась – и понеслась, -
   Спасайте наши шкуры!
   Больницы плакали по нас,
   А также префектуры.
   Мы лезли к бесу в кабалу,
   С гранатами – под танки, -
   Блестели слезы на полу,
   А в них тускнели франки.
   Цыгане пели нам про шаль
   И скрипками качали -
   Вливали в нас тоску-печаль, -
   По горло в нас печали.
   Уж влага из ушей лилась -
   Все чушь, глупее чуши, -
   Но скрипки снова эту мразь
   Заталкивали в души.
   Армян в браслетах и серьгах
   Икрой кормили где-то,
   А друг мой в черных сапогах -
   Стрелял из пистолета.
   Набрякли жилы, и в крови
   Образовались сгустки, -
   И бес, сидевший визави,
   Хихикал по-французски.
   Все в этой жизни – суета, -
   Плевать на префектуры!
   Мой друг подписывал счета
   И раздавал купюры.
   Распахнуты двери
   Больниц, жандармерий -
   Предельно натянута нить, -
   Французские бесы -
   Такие балбесы! -
   Но тоже умеют кружить.

Михаилу Шемякину с огромной любовью и пониманием.

   Однажды я, накушавшись от пуза,
   Дурной и красный, словно из «парилки»,
   По кабакам в беспамятстве кружа,
   Очнулся на коленях у француза -
   Я из его тарелки ел без вилки
   И тем француза резал без ножа.
   Кричал я: «Друг! За что боролись?!» – Он
   Не разделял со мной моих сомнений.
   Он был напуган, смят и потрясен,
   И пробовал прогнать меня с коленей.
   Не тут– то было! Я сидел надежно,
   Обняв его за тоненькую шею,
   Смяв оба его лацкана в руке,
   Шептал ему: "Ах! Как неосторожно!
   Тебе б зарыться, спрятаться в траншею,
   А ты рискуешь в русском кабаке!"
   Он тушевался, а его жена
   Прошла легко сквозь все перипетии:
   "Знакомство с нами свел сам Сатана,
   Но – добрый, ибо родом из России".
   Француз страдал от недопониманья,
   Взывал ко всем: к жене, к официантам, -
   Жизнь для него пошла наоборот.
   Цыгане висли, скрипками шаманя,
   И вымогали мзду не по талантам,
   А я совал рагу французу в рот.
   И я вопил: "Отец мой имярек -
   Герой, а я тут с падалью якшаюсь!"
   И восемьдесят девять человек
   Кивали в такт, со мною соглашаясь.
   Калигулу ли, Канта ли, Катулла,
   Пикассо ли – кого еще не знаю,
   Европа– сука тычет невпопад.
   [Меня] куда бы пьянка ни метнула,
   Я свой Санкт-Петербург не променяю
   На вкупе все, хоть он и Ленинград.
   В мне одному немую тишину
   Я убежал до ужаса тверезый.
   Навеки потеряв свою жену,
   В углу сидел француз, роняя слезы.
   Я ощутил намеренье благое -
   Сварганить крылья из цыганской шали,
   Крылатым стать и недоступным стать.
   Мои друзья – пьянющие изгои
   Меня хватали за руки, мешали,
   Никто не знал, что я умел летать.
   Через Pegeaut я прыгнул на Faubourg
   И приобрел повторное звучанье:
   На ноте «до» завыл Санкт-Петербург,
   А это означало «До свиданья».
   Мне б по моим мечтам – в каменоломню:
   Так много сил, что все перетаскаю, -
   Таскал в России – грыжа подтвердит.
   Да знали б вы, что я совсем не помню,
   Кого я бью по пьянке и ласкаю,
   И что плевать хотел на Interdite.
   Да! Я рисую, трачу и кучу!
   Я даже чуть избыл привычку к лени.
   Я потому французский не учу,
   Чтоб мне не сели на колени.

Михаилу Шемякину

   Словно бритва рассвет полоснул по глазам,
   Отворились курки, как волшебный сезам,
   Появились стрелки, на помине легки, -
   И взлетели стрекозы с протухшей реки,
   И потеха пошла – в две руки, в две руки!
   Вы легли на живот и убрали клыки.
   Даже тот, даже тот, кто нырял под флажки,
   Чуял волчие ямы подушками лап;
   Тот, кого даже пуля догнать не могла б, -
   Тоже в страхе взопрел и прилег – и ослаб.
   Чтобы жизнь улыбалась волкам – не слыхал, -
   Зря мы любим ее, однолюбы.
   Вот у смерти – красивый широкий оскал
   И здоровые, крепкие зубы.
   Улыбнемся же волчей ухмылкой врагу -
   Псам еще не намылены холки!
   Но – на татуированном кровью снегу
   Наша роспись: мы больше не волки!
   Мы ползли, по-собачьи хвосты подобрав,
   К небесам удивленные морды задрав:
   Либо с неба возмездье на нас пролилось,
   Либо света конец – и в мозгах перекос, -
   Только били нас в рост из железных стрекоз.
   Кровью вымокли мы под свинцовым дождем -
   И смирились, решив: все равно не уйдем!
   Животами горячими плавили снег.
   Эту бойню затеял не Бог – человек:
   Улетающим – влет, убегающим – в бег…
   Свора псов, ты со стаей моей не вяжись,
   В равной сваре – за нами удача.
   Волки мы – хороша наша волчая жизнь,
   Вы собаки – и смерть вам собачья!
   Улыбнемся же волчей ухмылкой врагу,
   Чтобы в корне пресечь кривотолки.
   Но – на татуированном кровью снегу
   Наша роспись: мы больше не волки!
   К лесу – там хоть немногих из вас сберегу!
   К лесу, волки, – труднее убить на бегу!
   Уносите же ноги, спасайте щенков!
   Я мечусь на глазах полупьяных стрелков
   И скликаю заблудшие души волков.
   Те, кто жив, затаились на том берегу.
   Что могу я один? Ничего не могу!
   Отказали глаза, притупилось чутье…
   Где вы, волки, былое лесное зверье,
   Где же ты, желтоглазое племя мое?!
   …Я живу, но теперь окружают меня
   Звери, волчих не знавшие кличей, -
   Это псы, отдаленная наша родня,
   Мы их раньше считали добычей.
   Улыбаюсь я волчей ухмылкой врагу,
   Обнажаю гнилые осколки.
   Но – на татуированном кровью снегу
   Наша роспись: мы больше не волки!

   Какой был бал! Накал движенья, звука, нервов!
   Сердца стучали на три счета вместо двух.
   К тому же дамы приглашали кавалеров
   На белый вальс традиционный – и захватывало дух.
   Ты сам, хотя танцуешь с горем пополам,
   Давно решился пригласить ее одну, -
   Но вечно надо отлучаться по делам -
   Спешить на помощь, собираться на войну.
   И вот, все ближе, все реальней становясь,
   Она, к которой подойти намеревался,
   Идет сама, чтоб пригласить тебя на вальс, -
   И кровь в висках твоих стучится в ритме вальса.
   Ты внешне спокоен средь шумного бала,
   Но тень за тобою тебя выдавала -
   Металась, ломалась, дрожала она в зыбком свете свечей.
   И бережно держа, и бешено кружа,
   Ты мог бы провести ее по лезвию ножа, -
   Не стой же ты руки сложа, сам не свой и – ничей!
   Если петь без души – вылетает из уст белый звук.
   Если строки ритмичны без рифмы, тогда говорят: белый стих.
   Если все цвета радуги снова сложить – будет свет, белый свет.
   Если все в мире вальсы сольются в один – будет вальс, белый вальс.
   Был белый вальс – конец сомненьям маловеров
   И завершенье юных снов, забав, утех, -
   Сегодня дамы приглашали кавалеров -
   Не потому, не потому, что мало храбрости у тех.
   Возведены на время бала в званье дам,
   И кружит головы нам вальс, как в старину.
   Партнерам скоро отлучаться по делам -
   Спешить на помощь, собираться на войну.
   Белее снега белый вальс, кружись, кружись,
   Чтоб снегопад подольше не прервался!
   Она пришла, чтоб пригласить тебя на жизнь, -
   И ты был бел – белее стен, белее вальса.
   Ты внешне спокоен средь шумного бала,
   Но тень за тобою тебя выдавала -
   Металась, ломалась, дрожала она в зыбком свете свечей.
   И бережно держа, и бешено кружа,
   Ты мог бы провести ее по лезвию ножа, -
   Не стой же ты руки сложа, сам не свой и – ничей!
   Если петь без души – вылетает из уст белый звук.
   Если строки ритмичны без рифмы, тогда говорят: белый стих.
   Если все цвета радуги снова сложить – будет свет, белый свет.
   Если все в мире вальсы сольются в один – будет вальс, белый вальс.
   Где б ни был бал – в лицее, в Доме офицеров,
   В дворцовой зале, в школе – как тебе везло, -
   В России дамы приглашали кавалеров
   Во все века на белый вальс, и было все белым-бело.
   Потупя взоры, не смотря по сторонам,
   Через отчаянье, молчанье, тишину
   Спешили женщины прийти на помощь нам, -
   Их бальный зал – величиной во всю страну.
   Куда б ни бросило тебя, где б ни исчез, -
   Припомни этот белы зал – и улыбнешься.
   Век будут ждать тебя – и с моря и с небес -
   И пригласят на белый вальс, когда вернешься.
   Ты внешне спокоен средь шумного бала,
   Но тень за тобою тебя выдавала -
   Металась, ломалась, дрожала она в зыбком свете свечей.
   И бережно держа, и бешено кружа,
   Ты мог бы провести ее по лезвию ножа, -
   Не стой же ты руки сложа, сам не свой и – ничей!
   Если петь без души – вылетает из уст белый звук.
   Если строки ритмичны без рифмы, тогда говорят: белый стих.
   Если все цвета радуги снова сложить – будет свет, белый свет.
   Если все в мире вальсы сольются в один – будет вальс, белый вальс.

   Давайте я спою вам в подражанье рок-н-ролу,
   Глухим и хриплым тембром из-за плохой иглы,
   Пластиночкой на ребрах, в оформленьи невеселом,
   Какими торговали пацаны из-под полы.
   Ну, например, о лете, – которого не будет,
   Ну, например, о доме, – что быстро догорел,
   Ну, например, о брате, – которого осудят,
   О мальчике, которому – расстрел!
   Сидят больные легкие в грудной и тесной клетке.
   Рентгеновские снимки – смерть на черно-белом фоне.
   Разбалтывают пленочки о трудной пятилетке
   И продлевают жизнь себе, вертясь на патефоне.

   Не чопорно и не по-светски -
   По человечески меня
   Встречали в Северодонецке
   Семнадцать раз в четыре дня.

   Москва. Театр Вахтангова. От Таганки.
   Любимцу публики, рампы, руля.
   Желаем дома, в лесу и в загранке
   Удач, оптимизма, добра и рубля.
   Юрий Любимов и его команда.
   Ты ровно десять пятилеток в драке,
   В бою за роли, время и блага.
   Все Яковлевы – вечно забияки:
   Еще в войну повелевали «ЯКи»
   И истребляли в воздухе врага!
   Дела их – двояки и трояки,
   Якшаться с ними славно и дружить.
   Актеры – Яки, самолеты – «ЯКи»,
   И в Азии быки – все те же яки…
   Виват всем ЯКам – до ста лет им жить!
   Желаем с честью выйти из виража и пьянки,
   И пусть тебя минует беда, хула, молва…
   Як– 50, желают тебе друзья с Таганки
   Счастливого полета, как «ЯКу-42»!

   В белье плотной вязки,
   В шапчонке неброской,
   Под буркою бати -
   Опять шерстяной -
   Я не на Аляске,
   Я не с эскимоской, -
   Лежу я в кровати
   С холодной женой.
   Идет моей Наде
   В плетеной рогоже,
   В фуфайке веселой,
   В китайском плаще,
   И в этом наряде
   Она мне дороже
   Любой полуголой,
   А голой – вообще!
   Не нашел сатана денька,
   Все зимы ему мало! -
   Нет, напакостил в праздник точь-в-точь!…
   Не тяни же ты, Наденька,
   На себя одеяло
   В новогоднюю ночь!
   Тьфу в нас, недоенных,
   Чего мы гундосим!
   Соседу навесить -
   Согреться чуток?
   В центральных районах
   В квартирах – плюс восемь,
   На кухне – плюс десять,
   Палас – как каток.
   Сожгем мы в духовке
   Венгерские стулья
   И финское кресло
   С арабским столом!
   Где надо – мы ловки:
   Все прем к себе в улья,
   А тут, интересно,
   Пойдем напролом?
   Вдруг умы наши сонные
   Посетила идея:
   Десять – это же с водкой полста!
   Наливай же граненые,
   Да давай побыстрее!…
   Вот теперь красота!

   Слева бесы, справа бесы,
   Нет! По новой мне налей!
   Эти – с нар, а те – из кресел:
   Не поймешь, какие злей.
   И куда, в какие дали,
   На какой еще маршрут
   Нас с тобою эти врали
   По этапу поведут!
   Ну, а нам что остается?
   Дескать – горе не беда?
   Пей, дружище, если пьется,
   Все пустыми невода.
   Что искать нам в этой жизни?
   Править к пристани какой?
   Ну– ка, солнце, ярче брызни!
   Со святыми упокой…

   Я вам, ребяты, на мозги не капаю,
   Но вот он – перегиб и парадокс:
   Ковой– то выбирают римским папою -
   Ковой– то запирают в тесный бокс.
   Там все места – блатные расхватали и
   Пришипились, надеясь на авось, -
   Тем временем во всей честной Италии
   На папу кандидата не нашлось.
   Жаль, на меня не вовремя накинули аркан, -
   Я б засосал стакан – и в Ватикан!
   Церковники хлебальники разинули,
   Замешкался маленько Ватикан, -
   Мы тут им папу римского подкинули -
   Из наших, из поляков, из славян.
   Сижу на нарах я, в Нарофоминске я.
   Когда б ты знала, жизнь мою губя,
   Что я бы мог бы выйти в папы римские, -
   А в мамы взять – естественно, тебя!
   Жаль на меня не вовремя накинули аркан, -
   Я б засосал стакан – и в Ватикан!
   При власти, при деньгах ли, при короне ли -
   Судьба людей швыряет как котят.
   Но как мы место шаха проворонили?!
   Нам этого потомки не простят!
   Шах расписался в полном неумении -
   Вот тут его возьми и замени!
   Где взять? У нас любой второй в Туркмении -
   Аятолла и даже Хомейни.
   Всю жизнь мою в ворота бью рогами, как баран, -
   А мне бы взять Коран – и в Тегеран!
   В Америке ли, в Азии, в Европе ли -
   Тот нездоров, а этот вдруг умрет…
   Вот место Голды Меир мы прохлопали, -
   А там – на четверть бывший наш народ.
   Плывут у нас по Волге ли, по Каме ли
   Таланты – все при шпаге, при плаще, -
   Руслан Халилов, мой сосед по камере, -
   Там Мао делать нечего вообще!

   Меня опять ударило в озноб,
   Грохочет сердце, словно в бочке камень.
   Во мне живет мохнатый злобный жлоб
   С мозолистыми цепкими руками.
   Когда мою заметив маету,
   Друзья бормочут: «Скоро загуляет», -
   Мне тесно с ним, мне с ним невмоготу!
   Он кислород вместо меня хватает.
   Он не двойник и не второе "я",
   Все объясненья выглядят дурацки, -
   Он плоть и кровь – дурная кровь моя -
   Такое не приснится и Стругацким.
   Он ждет, когда закончу свой виток,
   Моей рукою выведет он строчку, -
   И стану я расчетлив и жесток
   И всех продам – гуртом и в одиночку.
   Я оправданья вовсе не ищу, -
   Пусть жизнь уходит, ускользает, тает.
   Но я себе мгновенья не прощу,
   Когда меня он вдруг одолевает.
   Но я собрал еще остаток сил,
   Теперь его не вывезет кривая:
   Я в глотку, в вены яд себе вгоняю -
   Пусть жрет, пусть сдохнет – я перехитрил.

   Мой черный человек в костюме сером!…
   Он был министром, домуправом, офицером,
   Как злобный клоун он менял личины
   И бил под дых, внезапно, без причины.
   И, улыбаясь, мне ломали крылья,
   Мой хрип порой похожим был на вой,
   И я немел от боли и бессилья
   И лишь шептал: «Спасибо, что живой».
   Я суеверен был, искал приметы,
   Что мол, пройдет, терпи, все ерунда…
   Я даже прорывался в кабинеты
   И зарекался: «Больше – никогда!»
   Вокруг меня кликуши голосили:
   "В Париж мотает, словно мы в Тюмень, -
   Пора такого выгнать из России!
   Давно пора, – видать, начальству лень".
   Судачили про дачу и зарплату:
   Мол, денег прорва, по ночам кую.
   Я все отдам – берите без доплаты
   Трехкомнатную камеру мою.
   И мне давали добрые советы,
   Чуть свысока похлопав по плечу,
   Мои друзья – известные поэты:
   Не стоит рифмовать «кричу – торчу».
   И лопнула во мне терпенья жила -
   И я со смертью перешел на ты,
   Она давно возле меня кружила,
   Побаивалась только хрипоты.
   Я от суда скрываться не намерен:
   Коль призовут – отвечу на вопрос.
   Я до секунд всю жизнь свою измерил
   И худо– бедно, но тащил свой воз.
   Но знаю я, что лживо, а что свято, -
   Я это понял все-таки давно.
   Мой путь один, всего один, ребята, -
   Мне выбора, по счастью, не дано.

   Я никогда не верил в миражи,
   В грядущий рай не ладил чемодана -
   Учителей сожрало море лжи
   И выплюнуло возле Магадана.
   Но свысока глазея на невежд,
   От них я отличался очень мало -
   Занозы не оставил Будапешт,
   А Прага сердце мне не разорвала.
   А мы шумели в жизни и на сцене:
   Мы путаники, мальчики пока!
   Но скоро нас заметят и оценят.
   Эй! Против кто?
   Намнем ему бока!
   Но мы умели чувствовать опасность
   Задолго до начала холодов,
   С бесстыдством шлюхи приходила ясность
   И души запирала на засов.
   И нас хотя расстрелы не косили,
   Но жили мы, поднять не смея глаз, -
   Мы тоже дети страшных лет России,
   Безвременье вливало водку в нас.

   А мы живем в мертвящей пустоте -
   Попробуй надави, так брызнет гноем…
   И страх мертвящий заглушаем воем -
   И вечно первые, и люди, что в хвосте.
   И обязательное жертвоприношенье,
   Отцами нашими воспетое не раз,
   Печать поставило на наше поколенье,
   Лишило разума, и памяти, и глаз.
   И запах крови, многих веселя…

   Мне скулы от досады сводит:
   Мне кажется который год,
   Что там, где я, – там жизнь проходит,
   А там, где нет меня, – идет!
   А дальше – больше, каждый день я
   Стал слышать злые голоса:
   – Где ты – там только наважденье,
   Где нет тебя – все чудеса!
   Ты только ждешь и догоняешь,
   Врешь и боишься не успеть,
   Смеешься меньше ты и, знаешь,
   Ты стал разучиваться петь!
   Как дым твои ресурсы тают,
   И сам швыряешь все подряд.
   Зачем? Где ты – там не летают,
   А там, где нет тебя, – парят.
   Я верю крику, вою, лаю,
   Но все– таки, друзей любя,
   Дразнить врагов я не кончаю,
   С собой в побеге от себя.
   Живу, не ожидая чуда,
   Но пухнут жилы от стыда -
   Я каждый раз хочу отсюда
   Сбежать куда-нибудь туда.
   Хоть все пропой, протарабань я,
   Хоть всем хоть голым покажись,
   Пустое все: здесь – прозябанье,
   А где– то там -такая жизнь!
   Фартило мне, Земля вертелась,
   И взявши пары три белья,
   Я шасть – и там! Но вмиг хотелось
   Назад, откуда прибыл я.

   Я верю в нашу общую звезду,
   Хотя давно за нею не следим мы:
   Наш поезд с рельс сходил на всем ходу -
   Мы все же оставались невредимы.
   Бил самосвал машину нашу в лоб,
   Но знали мы, что ищем и обрящем, -
   И мы ни разу не сходили в гроб,
   Где нет надежды всем в него сходящим.
   Катастрофы, паденья, – но между -
   Мы взлетали туда, где тепло…
   Просто ты не теряла надежду,
   Мне же – с верою очень везло.
   Да и теперь, когда вдвоем летим,
   Пускай на ненадежных самолетах, -
   Нам гасят свет и создают интим,
   Нам и мотор поет на низких нотах.
   Бывали «ТУ» и «ИЛы», «ЯКи», «АН»…
   Я верил, что в Париже, Барнауле
   Мы сядем, – если ж рухнем в океан,
   Двоих не съесть и голубой акуле!
   Все мы смертны – и люди смеются:
   Не дождутся и нас города!
   Я же знал: все кругом разобьются,
   Мы ж с тобой – ни за что никогда.
   Мне кажется такое по плечу -
   Что смертным не под силу столько прыти! -
   Что налету тебя я подхвачу,
   И вместе мы спланируем в Таити.
   И если заболеет кто из нас
   Какой– нибудь болезнею смертельной,
   Она уйдет, – хоть искрами из глаз,
   Хоть стонами и рвотою похмельной.
   Пусть в районе Мэзона-Лаффита
   Упадет злополучный «Скайлаб»
   И судьба всех обманет – финита, -
   Нас она обмануть не смогла б!

   Еще бы – не бояться мне полетов,
   Когда начальник мой Е. Б. Изотов,
   Жалея вроде, колет как игла.
   "Эх, – говорит, – бедняга!
   У них и то в Чикаго
   Три дня назад авария была!…"
   Хотя бы сплюнул, все же люди – братья,
   И мы вдвоем и не под кумачом, -
   Но знает, черт, и так для предприятья
   Я – хоть куда, хоть как и хоть на чем!
   Мне не страшно, я навеселе, -
   Чтоб по трапу пройти не моргнув,
   Тренируюсь уже на земле
   Туго– натуго пояс стянув.
   Но, слава богу, я не вылетаю -
   В аэропорте время коротаю
   Еще с одним таким же – побратим, -
   Мы пьем седьмую за день
   За то, что все мы сядем,
   И может быть – туда, куда летим.
   Пусть в ресторане не дают на вынос,
   Там радио молчит – там благодать, -
   Вбежит швейцар и рявкнет: "Кто на Вильнюс!…
   Спокойно продолжайте выпивать!"
   Мне лететь – острый нож и петля:
   Ни поесть, ни распить, ни курнуть,
   И еще – безопасности для -
   Должен я сам себя пристегнуть!
   У автомата – в нем ума палата -
   Стою я, улыбаюсь глуповато:
   Такое мне ответил автомат!…
   Невероятно, – в Ейске -
   Почти по– европейски:
   Свобода слова, – если это мат.
   Мой умный друг к полудню стал ломаться -
   Уже наряд милиции зовут:
   Он гнул винты у «ИЛа-18»
   И требовал немедля парашют.
   Я приятеля стал вразумлять:
   "Паша, Пашенька, Паша, Пашут.
   Если нам по чуть-чуть добавлять,
   То на кой тебе шут парашют!…"
   Он пояснил – такие врать не станут:
   Летел он раз, ремнями не затянут,
   Вдруг – взрыв! Но он был к этому готов:
   И тут нашел лазейку -
   Расправил телогрейку
   И приземлился в клумбу от цветов…
   Мы от его рассказа обалдели!
   А здесь все переносят – и не зря -
   Все рейсы за последние недели
   На завтра – тридцать третье декабря.
   Я напрасно верчусь на пупе,
   Я напрасно волнуюсь вообще:
   Если в воздухе будет ЧП -
   Приземлюсь на китайском плаще!
   Но, смутно беспокойство ощущая,
   Припоминаю: вышел без плаща я, -
   Ну что ж ты натворила, Кать, а, Кать!
   Вот только две соседки -
   С едой всучили сетки,
   А сетки воздух будут пропускать…
   Мой вылет объявили, что ли? Я бы
   Не встал – теперь меня не поднимай!
   Я слышу: "Пассажиры на ноябрь!
   Ваш вылет переносится на май!"
   Зря я дергаюсь: Ейск не Бейрут, -
   Пассажиры спокойней ягнят,
   Террористов на рейс не берут,
   Неполадки к весне устранят.
   Считайте меня полным идиотом,
   Но я б и там летел Аэрофлотом:
   У них – гуд бай – и в небо, хошь не хошь.
   А здесь – сиди и грейся:
   Всегда задержка рейса, -
   Хоть день, а все же лишний проживешь!
   Мы взяли пунш и кожу индюка – бр-р!
   Снуем теперь до ветра в темноту:
   Удобства – во дворе, хотя – декабрь,
   И Новый год – летит себе на «ТУ».
   Друг мой честью клянется спьяна,
   Что он всех, если надо, сместит.
   "Как же так, – говорит, – вся страна
   Никогда никуда не летит!…"
   …А в это время гдей-то в Красноярске,
   На кафеле рассевшись по-татарски,
   О промедленье вовсе не скорбя,
   Проводи сутки третьи
   С шампанским в туалете
   Сам Новый год – и пьет сам за себя!
   Но в Хабаровске рейс отменен -
   Там надежно засел самолет, -
   Потому– то и новых времен
   В нашем городе не настает!

   Я спокоен – Он мне все поведал.
   «Не таись!» – велел. И я скажу -
   Кто меня обидел или предал,
   Покарает Тот, кому служу.
   Не знаю, как: ножом ли под ребро,
   Или сгорит их дом и все добро,
   Или сместят, сомнут, лишат свободы…
   Когда? Опять не знаю, – через годы
   Или теперь. А может быть – уже…
   Судьбу не обойти на вираже
   И на кривой на вашей не объехать,
   Напропалую тоже не протечь.
   А я? Я – что! Спокоен я, по мне – хоть
   Побей вас камни, град или картечь.

   Мы бдительны – мы тайн не разболтаем,
   Они в надежных жилистых руках.
   К тому же этих тайн мы знать не знаем -
   Мы умникам секреты доверяем,
   А мы, даст бог, походим в дураках.
   Успехи взвесить – нету разновесов,
   Успехи есть, а разновесов нет.
   Они весомы и крутых замесов,
   А мы стоим на страже интересов,
   Границ, успехов, мира и планет.
   Вчера отметив запуск агрегата,
   Сегодня мы героев похмелим:
   Еще возьмем по полкило на брата,
   Свой интерес мы побоку, ребята, -
   На кой нам свой, и что нам делать с ним?
   Мы телевизоров понакупали,
   В шесть – по второй – глядели про хоккей,
   А в семь – по всем – Нью-Йорк передавали -
   Я не видал, мы Якова купали.
   Но там у них, наверное – о'кей!
   Хотя волнуюсь, в голове вопросы:
   Как негры там? – А тут детей купай! -
   Как там с Ливаном? Что там у Сомосы?
   Ясир здоров ли? Каковы прогнозы?
   Как с Картером? На месте ли Китай?
   «Какие ордена еще бывают?» -
   Послал письмо в программу «Время» я.
   Еще полно… Так что ж их не вручают?
   Мои детишки просто обожают, -
   Когда вручают, плачет вся семья.

Посвящено Аркаше

   Ах, черная икорочка
   Да едкая махорочка!…
   А помнишь – кепка, челочка
   Да кабаки до трех?…
   А черенькая Норочка
   С подъезда пять – айсорочка,
   Глядишь – всего пятерочка,
   А – вдоль и поперек…
   А вся братва одесская…
   Два тридцать – время детское.
   Куда, ребята, деться, а?
   К цыганам в «поплавок»!
   Пойдемте с нами, Верочка!…
   Цыганская венгерочка!
   Пригладь виски, Валерочка,
   Да чуть примни сапог!…
   А помнишь – вечериночки
   У Солиной Мариночки,
   Две бывших балериночки
   В гостях у пацанов?…
   Сплошная безотцовщина:
   Война, да и ежовщина, -
   А значит – поножовщина,
   И годы – без обнов…
   На всех клифты казенные -
   И флотские, и зонные, -
   И братья заблатненные
   Имеются у всех.
   Потом отцы появятся,
   Да очень не понравятся, -
   Кой с кем, конечно, справятся,
   И то – от сих до сех…
   Дворы полны – ну надо же! -
   Танго хватает за души, -
   Хоть этому, да рады же,
   Да вот еще – нагул.
   С Малюшенки – богатые,
   Там – «шпанцири» подснятые,
   Там и червонцы мятые,
   Там Клещ меня пырнул…
   А у Толяна Рваного
   Братан пришел с «Желанного» -
   И жить задумал наново,
   А был хитер и смел, -
   Да хоть и в этом возрасте,
   А были позанозистей, -
   Помыкался он в гордости -
   И снова загремел…
   А все же брали «соточку»
   И бацали чечеточку, -
   А ночью взял обмоточку -
   И чтой– то завернул…
   У матери – бессонница, -
   Все сутки книзу клонится.
   Спи! Вдруг чего обломится, -
   Небось – не Барнаул…

   Куда все делось и откуда что берется? -
   Одновременно два вопроса не решить.
   Абрашка Фукс у Ривочки пасется:
   Одна осталась – и пригрела поца,
   Он на себя ее заставил шить.
   Ах, времена – и эти, как их? – нравы!
   На древнем римском это – «темпера о морес»…
   Брильянты вынуты из их оправы,
   По всей Одессе тут и там канавы:
   Для русских – цимес, для еврейских – цорес.
   Кто с тихим вздохом вспомянет: «Ах, да!»
   И душу Господу подарит, вспоминая
   Тот изумительный момент, когда
   На Дерибасовской открылася пивная?
   Забыть нельзя, а если вспомнить – это мука!
   Я на привозе встретил Мишу… Что за тон!
   Я предложил: «Поговорим за Дюка!»
   "Поговорим, – ответил мне, гадюка, -
   Но за того, который Эллингтон".
   Ну что с того, что он одет весь в норке,
   Что скоро едет, что последний сдал анализ,
   Что он одной ногой уже в Нью-Йорке?
   Ведь было время, мы у Каца Борьки
   Почти что с Мишком этим не кивались.
   {Кто с тихим вздохом вспомянет: «Ах, да!»
   И душу Господу подарит, вспоминая
   Тот изумительный момент, когда
   На Дерибасовской открылася пивная?}

   Стареем, брат, ты говоришь?
   Вон кончен – он недлинный -
   Старинный рейс Москва-Париж…
   Теперь уже – старинный.
   И наменяли стюардесс -
   И там и здесь, и там и здесь -
   И у французов, и у нас!
   Но козырь – черва и сейчас.
   Стареют все – и ловелас,
   И Дон Жуан, и Греи.
   И не садятся в первый класс
   Сбежавшие евреи.
   Стюардов больше не берут,
   А отбирают. И в Бейрут
   Теперь никто не полетит -
   Что там? Бог знает и простит.
   Стареем, брат, седеем, брат.
   Дела идут, как в Польше.
   Уже из Токио летят
   Одиннадцать, не больше.
   Уже в Париже неуют,
   Уже и там витрины бьют,
   Уже и там давно не рай,
   А как везде – передний край.
   Стареем, брат. А старикам
   Здоровье – кто устроит?
   А с элеронами рукам
   Работать и не стоит.
   И отправляют [нас], седых,
   На отдых, то есть – бьют под дых.
   И все же этот фюзеляж
   Пока что наш, пока что наш…

   Пятнадцать лет – не дата, так -
   Огрызок, недоедок.
   Полтиник – да! И четвертак.
   А то – ни так – ни эдак.
   Мы выжили пятнадцать лет.
   Вы думали слабо, да?
   А так как срока выше нет -
   Слобода, брат, слобода!
   Пятнадцать – это срок, хоть не на нарах,
   Кто был безус – тот стал при бороде.
   Мы уцелели при больших пожарах,
   При Когане, при взрывах и т.д.
   Пятнадцать лет назад такое было!…
   Кто всплыл, об утонувших не жалей!
   Сегодня мы – и те, кто у кормила,
   Могли б совместно справить юбилей.
   Сочится жизнь – коричневая жижа…
   Забудут нас, как вымершую чудь,
   В тринадцать дали нам глоток Парижа, -
   Чтобы запоя не было – чуть-чуть.
   Мы вновь готовы к творческим альянсам, -
   Когда же это станут понимать?
   Необходимо ехать к итальянцам,
   Заслать им вслед за Папой – нашу «Мать».
   «Везет – играй!» – кричим наперебой мы.
   Есть для себя патрон, когда тупик.
   Но кто– то вытряс пулю из обоймы
   И из колоды вынул даму пик.
   Любимов наш, Боровский, Альфред Шнитке,
   На вас ушаты вылиты воды.
   Прохладно вам, промокшие до нитки?
   Обсохните – и снова за труды.
   Достойным уже розданы медали,
   По всем статьям – амнистия окрест.
   Нам по статье в «Литературке» дали,
   Не орден – чуть не ордер на арест.
   Тут одного из наших поманили
   Туда, куда не ходят поезда,
   Но вновь статью большую применили -
   И он теперь не едет никуда.
   Директоров мы стали экономить,
   Беречь и содержать под колпаком, -
   Хоть Коган был неполный Коганович,
   Но он не стал неполным Дупаком.
   Сперва сменили шило мы на мыло,
   Но мыло омрачило нам чело,
   Тогда Таганка шило возвратила -
   И все теперь идет, куда ни шло.
   Даешь, Таганка, сразу: «Или – или!»
   С ножом пристали к горлу – как не дать.
   Считают, что невинности лишили…
   Пусть думают – зачем разубеждать?
   А знать бы все наверняка и сразу б,
   Заранее предчувствовать беду!
   Но все же, сколь ни пробовали на зуб, -
   Мы целы на пятнадцатом году.
   Талантов – тьма! Созвездие, соцветье…
   И многие оправились от ран.
   В шестнадцать будет совершеннолетье,
   Дадут нам паспорт, может быть, загран.
   Все полосами, все должно меняться -
   Окажемся и в белой полосе!
   Нам очень скоро будет восемнадцать -
   Получим право голоса, как все.
   Мы в двадцать пять – дай Бог – сочтем потери,
   Напишут дату на кокарде нам,
   А дальше можно только к высшей мере,
   А если нет – то к высшим орденам.
   Придут другие – в драме и в балете,
   И в опере опять поставят «Мать»…
   Но в пятьдесят – в другом тысячелетьи -
   Мы будем про пятнадцать вспоминать!
   У нас сегодня для желудков встряска!
   Долой сегодня лишний интеллект!
   Так разговляйтесь, потому что Пасха,
   И пейте за пятнадцать наших лет!
   Пятнадцать лет – не дата, так -
   Огрызок, недоедок.
   Полтинник – да! И четвертак.
   А то – ни так – ни эдак.
   А мы живем и не горим,
   Хотя в огне нет брода,
   Чего хотим, то говорим, -
   Слобода, брат, слобода!

С.Я.Долецкому посвящается

   Поздравляю вовсю – наповал!
   Без опаски и без принужденья,
   Ради шутки, за счет вдохновенья
   Сел писать я – перо пожевал…
   Вышло так: человек Возрожденья
   На Садовом кольце проживал.
   Ихним Медгосдумум
   С их доверием детским
   Знамо все, что у нас бестолково,
   Но исправлен бедлам
   Станиславом Далецким
   И больницею им. Русакова.
   Интересов, приятелей круг
   Так далек еще от завершенья! -
   Каждый день – за прошеньем прошенье.
   Утром Вы – непременный хирург -
   Операции на воскрешенье
   Новорожденных, с болью старух.
   Шесть часов погодя
   Вы скрипите зубами…
   Да! Доносчик сработал на славу!
   Недалецким людям
   Не сработаться с Вами,
   Что делить с ними Вам – Станиславу?
   Я из Вашей души и из уст
   Слышал разное, неоднократно,
   С вечной присказкой: «Это понятно?!»
   Мне – понятно: про косточек хруст,
   И про то, "до чего аккуратно
   Сбил Прокрустово ложе Прокруст".
   Как от этих детей
   Утром смерть отсекая,
   Приходилось поругивать Вам
   Взрослых разных мастей:
   "Ах, ты дрянь ты такая!
   Этим скальпелем – руки бы вам!"
   Что– то я все «про ТО», да «про ТО» -
   Я же должен совсем про другое, -
   Вы ведь ляпнете вдруг: "Пудру Гойя
   Никогда не снимал. А пальто
   В Вашем фильме не то, А нагое
   Мне приятней на ощупь, а что?!"
   Вам не столько годков, -
   Вы уж мне не вертите!
   Бог с ней, с жизнею, старой каргой!
   Видел сон я – во сне
   Вам дала Нефертити…
   Так старейте назад, дорогой!

   Из класса в класс мы вверх пойдем как по ступеням,
   И самым главным будет здесь рабочий класс.
   И первым долгом мы, естественно, отменим
   Эксплуатацию учителями нас.
   Да здравствует новая школа!
   Учитель уронит, а ты подними!
   Здесь дети обоего пола
   Огромными станут людьми.
   Мы строим школу, чтобы грызть науку дерзко.
   Мы все разрушим изнутри и оживим,
   Мы серость выбелим и выскоблим до блеска,
   Все теневое мы прикроем световым.
   Так взрасти же нам школу, строитель! -
   Для душ наших детских теплицу, парник.
   Где учатся – все, где учитель
   Сам в чем-то еще ученик.

   Под деньгами на кону -
   Как взгляну – слюну сглотну! -
   Жизнь моя, и не смекну.
   Для чего играю,
   Просто ставить по рублю
   Надоело – не люблю:
   Проиграю – пропылю
   На коне по раю.
   Проскачу в канун Великого поста
   Не по вражескому – ангельскому – стану
   Пред очами удивленного Христа
   Предстану.
   Воля в глотку льется
   Сладко натощак -
   Хорошо живется
   Тому, кто весельчак,
   А веселее пьется
   На тугой карман -
   Хорошо живется
   Тому, кто атаман!
   В кровь ли губы окуну
   Или вдруг шагну к окну,
   Из окна в асфальт нырну -
   Ангел крылья сложит,
   Пожалеет на лету -
   Прыг со мною в темноту,
   Клумбу мягкую в цвету
   Под меня подложит…
   Проскачу в канун Великого поста
   Не по вражескому – ангельскому – стану
   Пред очами удивленного Христа
   Предстану.
   Воля в глотку льется
   Сладко натощак -
   Хорошо живется
   Тому, кто весельчак,
   А веселее пьется
   На тугой карман -
   Хорошо живется
   Тому, кто атаман!
   Кубок полон, по вину
   Крови пятна – ну и ну! -
   Не идут они ко дну -
   Струсишь или выпьешь!
   Только– только пригубил, -
   Вмиг все те, кого сгубил,
   Подняли, что было сил,
   Шухер или хипеш.
   Проскачу в канун Великого поста
   Не по вражескому – ангельскому – стану
   Пред очами удивленного Христа
   Предстану.
   Воля в глотку льется
   Сладко натощак -
   Хорошо живется
   Тому, кто весельчак,
   А веселее пьется
   На тугой карман -
   Хорошо живется
   Тому, кто атаман!

   Проскакали всю страну,
   Да пристали кони, буде!
   Я во синем во Дону
   Намочил ладони, люди.
   Кровушка спеклася
   В сапоге от ран, -
   Разрезай, Настасья,
   Да бросай в бурьян!
   Во какой вояка,
   И «Георгий» вот,
   Но опять, однако,
   Атаман зовет.
   Хватит брюхо набивать!
   Бают, да и сам я бачу,
   Что спешит из рвани рать
   Волю забирать казачью.
   Снова кровь прольется?
   Вот такая суть:
   Воли из колодца
   Им не зачерпнуть.
   Плачут бабы звонко…
   Ну! Чего ревем?!
   Волюшка, Настенка, -
   Это ты да дом.
   Вновь скакали по степу,
   Разом все под атаманом,
   То конями на толпу,
   То – веревкой, то – наганом.
   Сколь крови не льется -
   Пресный все лиман.
   Нет! Хочу с колодца,
   Слышь– ка, атаман.
   А ведерко бьется
   Вольно – вкривь и вкось…
   Хлопцы, хлопцы, хлопцы,
   Выудил, небось!
   Есть у атамана зуй,
   Ну а под зуем – кобыла…
   Нет уж, Настенька, разуй,
   Да часок чтоб тихо было.
   Где, где речь геройска
   Против басурман?
   Как тебе без войска
   Худо, атаман!
   Справная обновка,
   Век ее постыль:
   Это не винтовка,
   Это мой костыль.

   Где девочки? Маруся, Рая, Роза?
   Их с кондачка пришлепнула ЧеКа,
   А я – живой, я – только что с Привоза,
   Вот прям сейчас с воскресного толчка!
   Так что, ребята! Ноты позабыты,
   Зачеркнуто ли прежнее житье?
   Пустились в одиссею одесситы -
   В лихое путешествие свое.
   А помните вы Жорика-маркера
   И Толика – напарника его?
   Ему хватило гонора, напора,
   Но я ответил тоже делово.
   Он, вроде, не признал меня, гадюка,
   И с понтом взял высокий резкий тон:
   "Хотите, будут речь вести за Дюка?
   Но за того, который Эллингтон"…

   Мог бы быть я при теще, при тесте,
   Только их и в живых уже нет.
   А Париж? Что Париж! Он на месте.
   Он уже восхвален и воспет.
   Он стоит, как стоял, он и будет стоять,
   Если только опять не начнут шутковать,
   Ибо шутка в себе ох как много таит.
   А пока что Париж как стоял, так стоит.

   Однако, втягивать живот
   Полезно, только больно.
   Ну! Вот и все! Вот так-то вот!
   И этого довольно.
   А ну! Сомкнуть ряды и рты!
   А ну, втяните животы!
   А у кого они пусты -
   Ремни к последней дырке!
   Ну как такое описать
   Или еще отдать в печать?
   Но, даже если разорвать, -
   Осталось на копирке:
   Однако, втягивать живот
   Полезно, только больно.
   Ну! Вот и все! Вот так-то вот!
   И этого довольно.
   Вообще такие времена
   Не попадают в письмена,
   Но в этот век печать вольна -
   Льет воду из колодца.
   Товарищ мой (он чей-то зять)
   Такое мог порассказать
   Для дела… Жгут в печи печать,
   Но слово остается:
   Однако, втягивать живот
   Полезно, только больно.
   Ну! Вот и все! Вот так-то вот!
   И этого довольно.

   В стае диких гусей был второй,
   Он всегда вырывался вперед,
   Гуси дико орали: «Встань в строй!»
   И опять продолжали полет.
   А однажды за Красной Горой,
   Где тепло и уютно от тел,
   Понял вдруг этот самый второй,
   Что вторым больше быть не хотел:
   Все равно – там и тут
   Непременно убьют,
   Потому что вторых узнают.
   А кругом гоготали: "Герой!
   Всех нас выстрелы ждут вдалеке.
   Да пойми ты, что каждый второй
   Обречен в косяке!"
   Бой в Крыму: все в дыму, взят и Крым.
   Дробь оставшихся не достает.
   Каждый первый над каждым вторым
   Непременные слезы прольет.
   Мечут дробью стволы, как икрой,
   Поубавилось сторожевых,
   Пал вожак, только каждый второй
   В этом деле остался в живых.
   Это он, е-мое,
   Стал на место свое,
   Стал вперед, во главу, в острие.
   Если счетом считать – сто на сто! -
   И крои не крои – тот же крой:
   «Каждый первый» не скажет никто,
   Только – «каждый второй».
   …Все мощнее машу: взмах – и крик
   Начался и застыл в кадыке!
   Там, внизу, всех нас – первых, вторых -
   Злые псы подбирали в реке.
   Может быть, оттого, пес побрал,
   Я нарочно дразнил остальных
   Что во «первых» я с жизнью играл,
   И летать не хотел во «вторых»…
   Впрочем, я – о гусях:
   Гусь истек и иссяк -
   Тот, который сбивал весь косяк.
   И кого из себя ты не строй -
   На спасение шансы малы:
   Хоть он первый, хоть двадцать второй -
   Попадет под стволы.

   Общаюсь с тишиной я,
   Боюсь глаза поднять,
   Про самое смешное
   Стараюсь вспоминать,
   Врачи чуть-чуть поахали:
   «Как? Залпом? Восемьсот?»
   От смеха ли, от страха ли
   Всего меня трясет.
   Теперь я – капля в море,
   Я – кадр в немом кино,
   И двери – на запоре,
   А все– таки смешно.
   Воспоминанья кружатся
   Как комариный рой,
   А мне смешно до ужаса,
   Но ужас мой – смешной.
   Виденья все теснее,
   Страшат величиной:
   То – с нею я, то – с нею…
   Смешно! Иначе – ной.
   Не сплю – здоровье бычее,
   Витаю там и тут,
   Смеюсь до неприличия
   И жду – сейчас войдут.
   Халат закончил опись
   И взвился – бел, крылат…
   «Да что же вы смеетесь?» -
   Спросил меня халат.
   Но ухмыляюсь грязно я
   И – с маху на кровать:
   "Природа смеха – разная,
   Мою – вам не понять.
   Жизнь – алфавит, я где-то
   Уже в «це», «че», «ша», «ще».
   Уйду я в это лето
   В малиновом плаще.
   Попридержусь рукою я
   Чуть– чуть за букву "я",
   В конце побеспокою я," -
   Сжимаю руку я.
   Со мной смеются складки
   В малиновом плаще.
   «С покойных взятки гладки», -
   Смеялся я вообще.
   Смешно мне в голом виде лить
   На голого ушат,
   А если вы обиделись,
   То я не виноват.
   Палата – не помеха,
   Похмелье – ерунда!
   И было мне до смеха -
   Везде, на все, всегда.
   Часы тихонько тикали,
   Сюсюкали: сю-сю…
   Вы – втихаря хихикали,
   А я – давно во всю.

   Жан, Жак, Гийом, Густав -
   Нормальные французы, -
   Немного подлатав
   Расползшиеся узы,
   Бесцветные, как моль,
   Разинув рты без кляпа,
   Орут: "Виват, Жан Поль,
   Наш драгоценный папа!"
   Настороже, как лось,
   Наш папа, уши – чутки.
   Откуда что взялось -
   Флажки, плакаты, дудки?
   Страшась гореть в аду,
   Поют на верхней ноте.
   "А ну– ка, ниспаду
   Я к вам на вертолете!"
   "Есть риск – предупредил
   Пилот там, на экране, -
   Ведь шлепнулся один
   Не вовремя в Иране".
   "Смелее! В облака,
   Брат мой, ведь я в сутане,
   А смерть – она пока
   Еще в Афганистане!" -
   И он разгладил шелк
   Там, где помялась лента,
   И вскоре снизошел
   До нас, до президента.
   Есть папа, но была
   Когда– то божья мама.
   Впервые весела
   Химера Нотр-Дама.
   Людским химер не мерь -
   Висит язык, как жало.
   Внутри ж ее теперь
   Чего– то дребезжало.
   Ей был смешон и вид
   Толпы – плащи да блузки…
   Ан, папа говорит
   Прекрасно по-французски.
   Поедет в Лувр, «Куполь»
   И, может быть, в Сорбонну,
   Ведь папа наш, Жан Поль,
   Сегодня рад любому.
   Но начеку был зав
   Отделом протокола:
   Химере не сказав
   Ни слова никакого,
   Он вышел. Я не дам
   Гроша теперь за папу.
   Химеры Нотр-Дам,
   Опять сосите лапу!

   Мне снятся крысы, хоботы и черти. Я
   Гоню их прочь, стеная и браня,
   Но вместо них я вижу виночерпия,
   Он шепчет: "Выход есть – к исходу дня
   Вина! И прекратится толкотня,
   Виденья схлынут, сердце и предсердия
   Отпустят, и расплавится броня!"
   Я – снова – я, и вы теперь мне верьте, я
   Немного попрошу взамен бессмертия, -
   Широкий тракт, холст, друга, да коня,
   Прошу покорно, голову склоня:
   Побойтесь Бога, если не меня,
   Не плачьте вслед, во имя Милосердия!

   Чту Фауста ли, Дориана Грея ли,
   Но чтобы душу дьяволу – ни-ни!
   Зачем цыганки мне гадать затеяли?
   День смерти уточнили мне они…
   Ты эту дату, Боже, сохрани, -
   Не отмечай в своем календаре или
   В последний миг возьми и измени,
   Чтоб я не ждал, чтоб вороны не реяли
   И чтобы агнцы жалобно не блеяли,
   Чтоб люди не хихикали в тени.
   От них от всех, о, Боже, охрани,
   Скорее, ибо душу мне они
   Сомненьями и страхами засеяли!

   Неужто здесь сошелся клином свет,
   Верней, клинком ошибочных возмездий…
   И было мне неполных двадцать лет,
   Когда меня зарезали в подъезде.
   Он скалился открыто – не хитро,
   Он делал вид, что не намерен драться,
   И вдруг – ножом под нижнее ребро,
   И вон – не вынув, чтоб не замараться.
   Да будет выть-то! Ты не виновата -
   Обманут я улыбкой и добром.
   Метнулся в подворотню луч заката
   И спрятался за мусорным ведром…
   Еще спасибо, что стою не в луже,
   И лезвие продвинулось чуть глубже,
   И стукнула о кафель рукоять,
   Но падаю – уже не устоять.

   По речке жизни плавал честный Грека
   И утонул, иль рак его настиг.
   При Греке заложили человек,
   А Грека – «заложил за воротник».
   В нем добрая заложена основа,
   Он оттого и начал поддавать.
   «Закладывать» – совсем простое слово
   А в то же время значит: «предавать».
   Или еще пример такого рода:
   Из– за происхождения взлетел,
   Он вышел из глубинки, из народа,
   И возвращаться очень не хотел.
   Глотал упреки и зевал от скуки,
   Что оторвался от народа – знал,
   Но «оторвался» – это по науке,
   На самом деле – просто убежал.

Михаилу Шемякину – чьим другом посчастливилось быть мне!

   Как зайдешь в бистро-столовку,
   По пивку ударишь, -
   Вспоминай всегда про Вовку -
   Где, мол, друг-товарищ?!
   И в лицо трехстопным матом -
   Можешь хоть до драки!
   Про себя же помни – братом
   Вовчик был Шемяке.
   Баба, как наседка квохчет
   (Не было печали!)
   Вспоминай!!! Быть может, Вовчик -
   «Поминай как звали!»
   M.Chemiakin – всегда, везде Шемякин.
   А по сему французский не учи!…
   Как хороши, как свежи были маки,
   Из коих смерть схимичили врачи!
   Мишка! Милый! Брат мой Мишка!
   Разрази нас гром!
   Поживем еще, братишка,
   По– жи-вь-ем!
   Po– gi-viom.

   И снизу лед, и сверху – маюсь между:
   Пробить ли верх иль пробуравить низ?
   Конечно, всплыть и не терять надежду!
   А там – за дело в ожиданьи виз.
   Лед надо мною – надломись и тресни!
   Я весь в поту, хоть я не от сохи.
   Вернусь к тебе, как корабли из песни,
   Все помня, даже старые стихи.
   Мне меньше полувека – сорок с лишним, -
   Я жив, тобой и Господом храним.
   Мне есть что спеть, представ перед Всевышним,
   Мне будет чем ответить перед Ним.

   Шел я, брел я, наступал то с пятки, то с носка, -
   Чувствую – дышу и хорошею…
   Вдруг тоска змеиная, зеленая тоска,
   Изловчась, мне прыгнула на шею.
   Я ее и знать не знал, меняя города, -
   А она мне шепчет: «Как ждала я!…»
   Как теперь? Куда теперь? Зачем да и когда?
   Сам связался с нею, не желая.
   Одному идти – куда ни шло, еще могу, -
   Сам себе судья, хозяин-барин.
   Впрягся сам я вместо коренного под дугу, -
   С виду прост, а изнутри – коварен.
   Я не клевещу, подобно вредному клещу,
   Впился сам в себя, трясу за плечи,
   Сам себя бичую я и сам себя хлещу, -
   Так что – никаких противоречий.
   Одари судьба, или за деньги отоварь! -
   Буду дань платить тебе до гроба.
   Грусть моя, тоска моя – чахоточная тварь, -
   До чего ж живучая хвороба!
   Поутру не пикнет – как бичами не бичуй,
   Ночью – бац! – со мной на боковую:
   С кем– нибудь другим хоть ночь переночуй, -
   Гадом буду, я не приревную!

   Я не спел вам в кино, хоть хотел,
   Даже братья меня поддержали:
   Там, по книге, мой Глеб где-то пел,
   И весь МУР все пять дней протерпел,
   Но в Одессе Жеглова зажали.
   А теперь запылает моя щека,
   А душа – дак замлеет.
   Я спою, как из черного ящика,
   Что всегда уцелеет.
   Генеалоги Вайнеров бьются в тщете -
   Древо рода никто не обхватит.
   Кто из них приписал на Царьградском щите:
   "Юбилеями правят пока еще те,
   Чей он есть, юбилей, и кто платит"?
   Первой встрече я был очень рад,
   Но держался не за панибрата.
   Младший брат был небрит и не брат -
   Выражался как древний пират,
   Да и старший похож на пирата.
   Я пил кофе – еще на цикории,
   Не вставляя ни слова,
   Ну а вайнеры-братики спорили
   Про характер Жеглова.
   В Лувре я – будь я проклят! – попробуй, налей!
   А у вас – перепало б и мне там.
   Возле этой безрукой – не хошь, а лелей,
   Жрать охота, братья, а у вас – юбилей
   И наверно… конечно, с банкетом.
   Братья! Кто же вас сможет сломить?
   Пусть вы даже не ели от пуза…
   Здоровы, а плетете тончайшую нить.
   Все читали вас, все, – хорошо б опросить
   Членов… нет, – экипажи «Союза».
   Я сегодня по «ихнему» радио
   Не расслышал за воем
   Что– то… "в честь юбилея Аркадия
   Привезли под конвоем…"
   Все так буднично, ровно они, бытово.
   Мы же все у приемников млеем.
   Я ж скажу вам, что ежели это того…
   Пусть меня под конвоем везут в ВТО -
   С юбилеем, так уж с юбилеем.
   Так о чем же я, бишь, или вишь?
   Извини – я иду по Аркаде:
   МУР и «зря ты душою кривишь» -
   Кончен ты! В этом месте, малыш,
   В сорок пятом работал Аркадий.
   Пусть среди экспонатов окажутся
   Эти кресла, подобные стулу.
   Если наши музеи откажутся -
   Увезу в Гонолулу.
   Не сочтите за лесть предложенье мое,
   Не сочтите его и капризом,
   Что скупиться, ведь тут юбилей, е-мое! -
   Все, братьями моими содеянное
   Предлагаю назвать «вайнеризмом»!

   Граждане, ах, сколько ж я не пел, но не от лени -
   Некому: жена – в Париже, все дружки – сидят.
   Даже Глеб Жеглов – хоть ботал чуть по новой фене -
   Ничего не спел, чудак, пять вечеров подряд.
   Хорошо, что в зале нет
   Не наших всех сортов,
   Здесь – кто хочет на банкет
   Без всяких паспортов.
   Расскажу про братиков -
   Писателей, соратников,
   Про людей такой души,
   Что не сыщешь ватников.
   Наше телевидение требовало резко:
   Выбросить слова «легавый», «мусор» или «мент»,
   Поменять на мыло шило, шило – на стамеску.
   А ворье переиначить в «чуждый элемент».
   Но сказали брат и брат:
   "Не! Мы усе спасем.
   Мы и сквозь редакторат
   Все это пронесем".
   Так, в ответ подельники,
   Скиданув халатики,
   Надевали тельники,
   А поверх – бушлатики.
   Про братьев-разбойников у Шиллера читали,
   Про Лаутензаков написал уже Лион,
   Про Серапионовых листали Коли, Вали…
   Где ж роман про Вайнеров? Их – два на миллион!
   Проявив усердие,
   Сказали кореша:
   «Эру милосердия»
   Можно даже в США".
   С них художник Шкатников
   Написал бы латников.
   Мы же в их лице теряем
   Классных медвежатников.

   Жора и Аркадий Вайнер!
   Вам салям алейкум, пусть
   Мы знакомы с вами втайне, -
   Кодекс знаем наизусть.
   Пишут вам семь аксакалов
   Гиндукушенской земли,
   Потому что семь журналов
   Вас на нас перевели.
   А во время сбора хлопка
   (Кстати, хлопок нынче – шелк)
   Наш журнал «Звезда Востока»
   Семь страниц для вас нашел.
   Всю Москву изъездил в «ЗИМе»
   Самый главный аксакал -
   Ни в едином магазине
   Ваши книги не сыскал.
   Вырвали два старших брата
   Все волосья в бороде -
   Нету, хоть и много блата
   В «Книжной лавке» – и везде.
   Я за «Милосердья эру» -
   Вот за что спасибо вам! -
   Дал две дыни офицеру
   И гранатов килограмм.
   А в конце телевиденья -
   Клятва волосом седым! -
   Будем дать за продолженье
   Каждый серий восемь дань.
   Чтобы не было заминок
   (Любите кюфта-бюзбаш?)
   Шлите жен Центральный рынок -
   Полглавы – барашка ваш.
   Может это слишком плотски,
   Но за песни про тюрьмы
   (Пусть споет артист Высоцкий)
   Два раз больше платим мы.
   Не отыщешь ваши гранки
   И в Париже, говорят…
   Впрочем, что купить на франки?
   Тот же самый виноград.
   Мы сегодня вас читаем,
   Как абзац – кидает в пот.
   Братья, мы вас за – считаем -
   Удивительный народ.
   Наш праправнук на главбазе -
   Там, где деньги – дребедень.
   Есть хотите? В этом разе
   Приходите каждый день.
   А хотелось, чтоб в инъязе…
   Я готовил крупный куш.
   Но… Если был бы жив Ниязи…
   Ну а так – какие связи? -
   Связи есть Европ и Азий,
   Только эти связи чушь.
   Вы ведь были на КАМАЗе:
   Фрукты нет. А в этом разе
   Приезжайте Гиндукуш!