Дайте собакам мяса -
   Может, они подерутся.
   Дайте похмельным кваса -
   Авось они перебьются.
   Чтоб не жиреть воронам
   Ставьте побольше пугал.
   Чтобы любить, влюбленным
   Дайте укромный угол.
   В землю бросайте зерна -
   Может, появятся всходы.
   Ладно, я буду покорным -
   Дайте же мне свободу!
   Псам мясные ошметки
   Дали – а псы не подрались.
   Дали пьяницам водки -
   А они отказались.
   Люди ворон пугают -
   Но воронье не боится.
   Пары соединяют -
   А им бы разъединиться.
   Лили на землю воду -
   Нету колосьев, – чудо!
   Мне вчера дали свободу -
   Что я с ней делать буду?!
 

   То была не интрижка, -
   Ты была на ладошке,
   Как прекрасная книжка
   В грубой суперобложке.
   Я влюблен был как мальчик -
   С тихим трепетом тайным
   Я читал наш романчик
   С неприличным названьем.
   Были слезы, угрозы -
   Все одни и все те же, -
   В основном была проза,
   А стихи были реже.
   Твои бурные ласки
   И все прочие средства -
   Это страшно, как в сказке
   Очень раннего детства.
   Я надеялся втайне,
   Что тебя не листали,-
   Но тебя, как в читальне,
   Очень многие брали.
   Не дождаться мне мига,
   Когда я с опозданьем
   Сдам с рук на руки книгу
   С неприличным названьем.
 

   Она на двор – он со двора, -
   Такая уж любовь у них.
   А он работает с утра,
   Всегда с утра работает.
   Ее никто и знать не знал,
   А он считал пропащею,
   А он носился и страдал
   Идеею навязчивой:
   У ней отец – полковником,
   А у него – пожарником, -
   Он, в общем, ей не ровня был,
   Но вел себя охальником.
   Роман случился просто так,
   Роман так странно начался:
   Он предложил ей четвертак -
   Она давай артачиться…
   А черный дым все шел и шел,
   А черный дым взвивался вверх…
   И так им было хорошо -
   Любить ее он клялся век.
   А клены длинные росли -
   Считались колокольнями, -
   А люди шли, а люди шли,
   Путями шли окольными…
   Какие странные дела
   У нас в России лепятся!
   А как она ему дала,
   Расскажут – не поверится…
   А после дела темного,
   А после дела крупного
   Искал места укромные,
   Искал места уютные.
   А если б наша власть была
   Для нас для всех понятная,
   То счастие б она нашла, -
   А нынче жизнь – проклятая!…
 

   Хоть бы – облачко, хоть бы – тучка
   В этот год на моем горизонте, -
   Но однажды я встретил попутчика -
   Расскажу вам о нем, знакомьтесь.
   Он спросил: «Вам куда?» – «До Вологды»,
   «Ну, до Вологды – это полбеды».
   Чемодан мой от водки ломится -
   Предложил я, как полагается:
   "Может, выпить нам – познакомиться, -
   Поглядим, кто быстрей сломается!…"
   Он сказал: "Вылезать нам в Вологде,
   Ну, а Вологда – это вона где!…"
   Я не помню, кто первый сломался, -
   Помню, он подливал, поддакивал, -
   Мой язык, как шнурок, развязался -
   Я кого– то ругал, оплакивал…
   И проснулся я в городе Вологде,
   Но – убей меня – не припомню где.
   А потом мне пришили дельце
   По статье Уголовного кодекса, -
   Успокоили: «Все перемелется», -
   Дали срок – не дали опомниться.
   И остался я городе Вологде,
   Ну а Вологда – это вона где!…
   Пятьдесят восьмую дают статью -
   Говорят: «Ничего, вы так молоды…»
   Если б знал я, с кем еду, с кем водку пью, -
   Он бы хрен доехал до Вологды!
   Он живет себе в городе Вологде,
   А я – на Севере, а Север – вона где!
   …Все обиды мои – годы стерли,
   Но живу я теперь, как в наручниках:
   Мне до боли, до кома в горле
   Надо встретить того попутчика!
   Но живет он в городе Вологде,
   А я – на Севере, а Север – вона где!…
 

   Смех, веселье, радость -
   У него все было,
   Но, как говориться, жадность
   Фраера сгубила…
   У него – и то, и се,
   А ему – все мало!
   Ну, так и накрылось все,
   Ничего не стало.
 

   На братских могилах не ставят крестов,
   И вдовы на них на рыдают, -
   К ним кто-то приносит букеты цветов,
   И Вечный огонь зажигают.
   Здесь раньше вставала земля на дыбы,
   А нынче – гранитные плиты.
   Здесь нет ни одной персональной судьбы -
   Все судьбы в единую слиты.
   А в Вечном огне – видишь вспыхнувший танк,
   Горящие русские хаты,
   Горящий Смоленск и горящий рейхстаг,
   Горящее сердце солдата.
   У братских могил нет заплаканных вдов -
   Сюда ходят люди покрепче,
   На братских могилах не ставят крестов…
   Но разве от этого легче?!
 

   Ты не вейся, черный ворон,
   Не маши бойцу крылом,
   Не накличешь сердцу горя,
   Все равно свое возьмем!
   В ночки темные, чужие,
   Все мне снятся Жигули…
   Ой, не спите часовые,
   Как бы нас не обошли.
 

   И фюрер кричал от «завода» бледнея,
   Стуча по своим телесам,
   Что если бы не было этих евреев,
   То он бы их выдумал сам.
   Но вот запускают ракеты
   Евреи из нашей страны.
   А гетто? Вы помните гетто
   Во время и после войны?
 

   Солдат всегда здоров,
   Солдат на все готов, -
   И пыль, как из ковров,
   Мы выбиваем из дорог.
   И не остановиться,
   И не сменить ноги, -
   Сияют наши лица,
   Сверкают сапоги!
   По выжженной равнине -
   За метром метр -
   Идут по Украине
   Солдаты группы «Центр».
   На «первый-второй» рассчитайсь!
   Первый– второй…
   Первый, шаг вперед! – и в рай.
   Первый– второй…
   А каждый второй – тоже герой, -
   В рай попадет вслед за тобой.
   Первый– второй,
   Первый– второй,
   Первый– второй…
   А перед нами все цветет,
   За нами все горит.
   Не надо думать – с нами тот,
   Кто все за нас решит.
   Веселые – не хмурые -
   Вернемся по домам, -
   Невесты белокурые
   Наградой будут нам!
   Все впереди, а ныне -
   За метром метр -
   Идут по Украине
   Солдаты группы «Центр».
   На «первый-второй» рассчитайсь!
   Первый– второй…
   Первый, шаг вперед! – и в рай.
   Первый– второй…
   А каждый второй – тоже герой, -
   В рай попадет вслед за тобой.
   Первый– второй,
   Первый– второй,
   Первый– второй…
 

   Вцепились они в высоту, как в свое.
   Огонь минометный, шквальный…
   А мы все лезли толпой на нее,
   Как на буфет вокзальный.
   И крики «ура» застывали во рту,
   Когда мы пули глотали.
   Семь раз занимали мы ту высоту -
   Семь раз мы ее оставляли.
   И снова в атаку не хочется всем,
   Земля – как горелая каша…
   В восьмой раз возьмем мы ее насовсем -
   Свое возьмем, кровное, наше!
   А может ее стороной обойти, -
   И что мы к ней прицепились?!
   Но, видно, уж точно – все судьбы-пути
   На этой высотке скрестились.
 

   Сколько павших бойцов полегло вдоль дорог -
   Кто считал, кто считал!…
   Сообщается в сводках Информбюро
   Лишь про то, сколько враг потерял.
   Но не думай, что мы обошлись без потерь -
   Просто так, просто так…
   Видишь – в поле застыл как подстреленный зверь,
   Весь в огне, искалеченный танк!
   Где ты, Валя Петров? – что за глупый вопрос:
   Ты закрыл своим танком брешь.
   Ну а в сводках прочтем: враг потери понес,
   Ну а мы – на исходный рубеж.
 

   В тюрьме Таганской нас стало мало -
   Вести по– бабски нам не пристало.
   Дежурный по предбаннику
   Все бьет – хоть землю с мелом ешь, -
   И я сказал охраннику:
   «Ну что ж ты, сука, делаешь?!»
   В тюрьме Таганской легавых нету, -
   Но есть такие – не взвидишь свету!
   И я вчера напарнику,
   Который всем нам вслух читал,
   Как будто бы охраннику,
   Сказал, что он легавым стал.
   В тюрьме Таганской бывает хуже, -
   Там каждый – волком, никто не дружит.
   Вчера я подстаканником
   По темечку по белому
   Употребил охранника:
   Ну что он, сука, делает?!
 

И. Кохановскому

   Сыт я по горло, до подбородка -
   Даже от песен стал уставать, -
   Лечь бы на дно, как подводная лодка,
   Чтоб не могли запеленговать!
   Друг подавал мне водку в стакане,
   Друг говорил, что это пройдет,
   Друг познакомил с Веркой по пьяни:
   Верка поможет, а водка спасет.
   Не помогли ни Верка, ни водка:
   С водки – похмелье, а с Верки – что взять!
   Лечь бы на дно, как подводная лодка, -
   И позывных не передавать!…
   Сыт я по горло, сыт я по глотку -
   Ох, надоело петь и играть, -
   Лечь бы на дно, как подводная лодка,
   Чтоб не могли запеленговать!
 

Игорю Кохановскому

   Мой друг уедет в Магадан -
   Снимите шляпу, снимите шляпу!
   Уедет сам, уедет сам -
   Не по этапу, не по этапу.
   Не то чтоб другу не везло,
   Не чтоб кому-нибудь назло,
   Не для молвы: что, мол, – чудак, -
   А просто так.
   Быть может, кто-то скажет: "Зря!
   Как так решиться – всего лишиться!
   Ведь там – сплошные лагеря,
   А в них – убийцы, а в них – убийцы…"
   Ответит он: "Не верь молве -
   Их там не больше, чем в Москве!"
   Потом уложит чемодан,
   И – в Магадан.
   Не то чтоб мне – не по годам, -
   Я б прыгнул ночью из электрички, -
   Но я не еду в Магадан,
   Забыв привычки, закрыв кавычки.
   Я буду петь под струнный звон
   Про то, что будет видеть он,
   Про то, что в жизни не видал, -
   Про Магадан.
   Мой друг поедет сам собой -
   С него довольно, с него довольно, -
   Его не будет бить конвой -
   Он добровольно, он добровольно.
   А мне удел от бога дан…
   А может, тоже – в Магадан?
   Уехать с другом заодно -
   И лечь на дно!…
 

   Перед выездом в загранку
   Заполняешь кучу бланков -
   Это еще не беда, -
   Но в составе делегаций
   С вами едет личность в штатском -
   Просто завсегда.
   А за месяц до вояжа
   Инструктаж проходишь даже -
   Как там проводить все дни:
   Чтоб поменьше безобразий,
   А потусторонних связей
   Чтобы – ни-ни-ни!
   …Личность в штатском – парень рыжий -
   Мне представился в Париже:
   "Будем с вами жить, я – Никодим.
   Вел нагрузки, жил в Бобруйске,
   Папа – русский, сам я – русский,
   Даже не судим".
   Исполнительный на редкость,
   Соблюдал свою секретность
   И во всем старался мне помочь:
   Он теперь по роду службы
   Дорожил моею дружбой
   Просто день и ночь.
   На экскурсию по Риму
   Я решил – без Никодиму:
   Он всю ночь писал – и вот уснул, -
   Но личность в штатском, оказалось,
   Раньше боксом увлекалась -
   Так что – не рискнул.
   Со мной он завтракал, обедал,
   И везде – за мною следом, -
   Будто у него нет дел.
   Я однажды для порядку
   Заглянул в его тетрадку -
   Просто обалдел!
   Он писал – такая стерьва! -
   Что в Париже я на мэра
   С кулаками нападал,
   Что я к женщинам несдержан
   И влияниям подвержен
   Будто Запада…
   Значит, личность может даже
   Заподозрить в шпионаже!…
   Вы прикиньте – что тогда?
   Это значит – не увижу
   Я ни Риму, ни Парижу
   Больше никогда!…
 

   Наш Федя с детства связан был с землею -
   Домой таскал и щебень и гранит…
   Однажды он принес домой такое,
   Что папа с мамой плакали навзрыд.
   Студентом Федя очень был настроен
   Поднять археологию на щит, -
   Он в институт притаскивал такое,
   Что мы кругом все плакали навзрыд.
   Привез однажды с практики
   Два ржавых экспонатика
   И утверждал, что это – древний клад, -
   Потом однажды в Элисте
   Нашел вставные челюсти
   Размером с самогонный аппарат.
   Диплом писал про древние святыни,
   о скифах, о языческих богах.
   При этом так ругался по-латыни,
   Что скифы эти корчились в гробах.
   Он древние строения
   Искал с остервенением
   И часто диким голосом кричал,
   Что есть еще пока тропа,
   Где встретишь питекантропа, -
   И в грудь себя при этом ударял.
   Он жизнь решил закончить холостую
   И стал бороться за семейный быт.
   "Я, – говорил, – жену найду такую -
   От зависти заплачете навзрыд!"
   Он все углы облазил – и
   В Европе был, и в Азии -
   И вскоре откопал свой идеал,
   Но идеал связать не мог
   В археологии двух строк, -
   И Федя его снова закопал.
 

   В холода, в холода
   От насиженных мест
   Нас другие зовут города, -
   Будь то Минск, будь то Брест, -
   В холода, в холода…
   Неспроста, неспроста,
   От родных тополей
   Нас суровые манят места -
   Будто там веселей, -
   Неспроста, неспроста…
   Как нас дома ни грей -
   Не хватает всегда
   Новых встреч нам и новых друзей, -
   Будто с нами беда,
   Будто с ними теплей…
   Как бы ни было нам
   Хорошо иногда -
   Возвращаемся мы по домам.
   Где же ваша звезда?
   Может – здесь, может – там…
 

   В плен – приказ: не сдаваться! – они не сдаются,
   Хоть им никому не иметь орденов.
   Только черные вороны стаею вьются
   Над трупами наших бойцов.
   Бог войны – по цепям на своей колеснице, -
   И в землю уткнувшись солдаты лежат.
   Появились откуда-то белые птицы
   Над трупами наших солдат.
   После смерти – для всех свои птицы найдутся,
   Так и белые птицы – для наших бойцов.
   Ну а вороны – словно над падалью – вьются
   Над черной колонной врагов.
 

   Мой сосед объездил весь Союз -
   Что– то ищет, а чего -не видно, -
   Я в дела чужие не суюсь,
   Но мне очень больно и обидно.
   У него на окнах – плюш и шелк,
   Баба его шастает в халате, -
   Я б в Москве с киркой уран нашел
   При такой повышенной зарплате!
   И, сдается мне, что люди врут, -
   Он нарочно ничего не ищет:
   Для чего? – ведь денежки идут -
   Ох, какие крупные деньжищи!
   А вчера на кухне ихний сын
   Головой упал у нашей двери -
   И разбил нарочно мой графин, -
   Я – мамаше счет в тройном размере.
   Ему, значит, – рупь, а мне – пятак?!
   Пусть теперь мне платит неустойку!
   Я ведь не из зависти, я так -
   Ради справедливости, и только.
   …Ничего, я им создам уют -
   Живо он квартиру обменяет, -
   У них денег – куры не клюют,
   А у нас – на водку не хватает!
 

   У меня запой от одиночества -
   По ночам я слышу голоса…
   Слышу – вдруг зовут меня по отчеству, -
   Глянул – черт, – вот это чудеса!
   Черт мне корчил рожи и моргал,
   А я ему тихонечко сказал:
   "Я, брат, коньяком напился вот уж как!
   Ну, ты, наверно, пьешь денатурат…
   Слушай, черт-чертяка-чертик-чертушка,
   Сядь со мной – я очень буду рад…
   Да неужели, черт возьми, ты трус?!
   Слезь с плеча, а то перекрещусь!"
   Черт сказал, что он знаком с Борисовым -
   Это наш запойный управдом, -
   Черт за обе щеки хлеб уписывал,
   Брезговать не стал и коньяком.
   Кончился коньяк – не пропадем, -
   Съездим к трем вокзалам и возьмем.
   Я устал, к вокзалам черт мой съездил сам…
   Просыпаюсь – снова черт, – боюсь:
   Или он по новой мне пригрезился,
   Или это я ему кажусь.
   Черт ругнулся матом, а потом
   Целоваться лез, вилял хвостом.
   Насмеялся я над ним до коликов
   И спросил: "Как там у вас в аду
   Отношение к нашим алкоголикам -
   Говорят, их жарят на спирту?!"
   Черт опять ругнулся и сказал:
   «И там не тот товарищ правит бал!»
   …Все кончилось, светлее стало в комнате, -
   Черта я хотел опохмелять,
   Но растворился черт как будто в омуте…
   Я все жду – когда придет опять…
   Я не то чтоб чокнутый какой,
   Но лучше – с чертом, чем с самим собой.
 

   Сказал себе я: брось писать, -
   но руки сами просятся.
   Ох, мама моя родная, друзья любимые!
   Лежу в палате – косятся,
   не сплю: боюсь – набросятся, -
   Ведь рядом – психи тихие, неизлечимые.
   Бывают психи разные -
   не буйные, но грязные, -
   Их лечат, морят голодом, их санитары бьют.
   И вот что удивительно:
   все ходят без смирительных
   И то, что мне приносится, все психи эти жрут.
   Куда там Достоевскому
   с «Записками» известными, -
   Увидел бы, покойничек, как бьют об двери лбы!
   И рассказать бы Гоголю
   про нашу жизнь убогую, -
   Ей– богу, этот Гоголь бы нам не поверил бы.
   Вот это мука, – плюй на них! -
   они же ведь, суки, буйные:
   Все норовят меня лизнуть, – ей-богу, нету сил!
   Вчера в палате номер семь
   один свихнулся насовсем -
   Кричал: «Даешь Америку!» – и санитаров бил.
   Я не желаю славы, и
   пока я в полном здравии -
   Рассудок не померк еще, но это впереди, -
   Вот главврачиха – женщина -
   пусть тихо, но помешана, -
   Я говорю: «Сойду с ума!» – она мне: «Подожди!»
   Я жду, но чувствую – уже
   хожу по лезвию ноже:
   Забыл алфавит, падежей припомнил только два…
   И я прошу моих друзья,
   чтоб кто бы их бы ни был я,
   Забрать его, ему, меня отсюдова!
 

   Есть на земле предостаточно рас -
   Просто цветная палитра, -
   Воздуха каждый вдыхает за раз
   Два с половиною литра!
   Если так дальше, так – полный привет -
   Скоро конец нашей эры:
   Эти китайцы за несколько лет
   Землю лишат атмосферы!
   Сон мне тут снился неделю подряд -
   Сон с пробужденьем кошмарным:
   Будто – я в дом, а на кухне сидят
   Мао Цзедун с Ли Сын Маном!
   И что – разделился наш маленький шар
   На три огромные части,
   Нас – миллиард, их – миллиард,
   А остальное – китайцы.
   И что – подают мне какой-то листок:
   На, мол, подписывай – ну же, -
   Очень нам нужен ваш Дальний Восток -
   Ах, как ужасно нам нужен!…
   Только об этом я сне вспоминал,
   Только о нем я и думал, -
   Я сослуживца недавно назвал
   Мао – простите – Цзедуном!
   Но вскорости мы на Луну полетим, -
   И что нам с Америкой драться:
   Левую – нам, правую – им,
   А остальное – китайцам.
 

   Моя метрика где-то в архиве хранится,
   А архив в сорок первом под Минском сгорел.
   Так что, может, мне двадцать, а может быть тридцать,
   Ну а месяц рожденья я выбрал апрель.
   В апреле солнце припекает,
   В апреле – первого – все врут.
   А за апрелем май бывает,
   А в мае любят, а в мае пьют.
   Мать моя умерла в сорок третьем в Калуге,
   Кто отец мой, быть может, не знала и мать.
   Место жительства я себе выбрал на юге,
   А места притыченья не нам выбирать.
   В апреле солнце припекает,
   В апреле – первого – все врут.
   А за апрелем май бывает,
   А в мае любят, а в мае пьют.
 

   Стоял тот дом, всем жителям знакомый, -
   Его еще Наполеон застал, -
   Но вот его назначили для слома,
   Жильцы давно уехали из дома,
   Но дом пока стоял…
   Холодно, холодно, холодно в доме.
   Парадное давно не открывалось,
   Мальчишки окна выбили уже,
   И штукатурка всюду осыпалась, -
   Но что– то в этом доме оставалось
   На третьем этаже…
   Ахало, охало, ухало в доме.
   И дети часто жаловались маме
   И обходили дом тот стороной, -
   Объединясь с соседними дворами,
   Вооружась лопатами, ломами,
   Вошли туда гурьбой
   Дворники, дворники, дворники тихо.
   Они стоят и недоумевают,
   Назад спешат, боязни не тая:
   Вдруг там Наполеонов дух витает!
   А может, это просто слуховая
   Галлюцинация?…
   Боязно, боязно, боязно дворникам.
   Но наконец приказ о доме вышел,
   И вот рабочий – тот, что дом ломал, -
   Ударил с маху гирею по крыше,
   А после клялся, будто бы услышал,
   Как кто– то застонал
   Жалобно, жалобно, жалобно в доме.
   …От страха дети больше не трясутся:
   Нет дома, что два века простоял,
   И скоро здесь по плану реконструкций
   Ввысь этажей десятки вознесутся -
   Бетон, стекло, металл…
   Весело, здорово, красочно будет…
 

   Десять тысяч – и всего один забег
   остался.
   В это время наш Бескудников Олег
   зазнался:
   Я, говорит, болен, бюллетеню, нету сил -
   и сгинул.
   Вот наш тренер мне тогда и предложил:
   беги, мол.
   Я ж на длинной на дистанции помру -
   не охну, -
   Пробегу, быть может, только первый круг -
   и сдохну!
   Но сурово эдак тренер мне: мол, на-
   до, Федя, -
   Главно дело – чтоб воля, говорит, была
   к победе.
   Воля волей, если сил невпроворот, -
   а я увлекся:
   Я на десять тыщ рванул, как на пятьсот -
   и спекся!
   Подвела меня – ведь я предупреждал! -
   дыхалка:
   Пробежал всего два круга – и упал, -
   а жалко!
   И наш тренер, экс– и вице-чемпион
   ОРУДа,
   Не пускать меня велел на стадион -
   иуда!
   Ведь вчера еще мы брали с ним с тоски
   по банке -
   А сегодня он кричит: "Меняй коньки
   На санки!"
   Жалко тренера – он тренер неплохой, -
   ну и бог с ним!
   Я ведь нынче занимаюся борьбой
   и боксом, -
   Не имею больше я на счет на свой
   сомнений:
   Все вдруг стали очень вежливы со мной,
   и – тренер…
 

   Бродят
   По свету люди
   разные,
   Грезят они о чуде -
   Будет или не будет!
   Стук – и в этот вечер
   Вдруг тебя замечу!
   Вот это чудо.
   Да!
   Скачет
   По небу всадник -
   облако,
   Плачет дождем и градом, -
   Значит, на землю надо.
   Здесь чудес немало
   Есть – звезда упала.
   Вот и чудо.
   Да.
   Знаешь!
   Я с чудесами -
   запросто…
   Хочешь, моргни глазами -
   Тотчас под небесами!
   Я заклятье знаю,
   Ну скажи: «Желаю!»
   Вот и чудо.
   Да!
 

   Вот и настал этот час опять,
   И я опять в надежде,
   Но… можешь ты – как знать! -
   Не прийти совсем или опоздать!
   Но поторопись, постарайся прийти и прийти без опозданья,
   Мы с тобой сегодня обсудим лишь самую главную тему из тем.
   Ведь пойми: ты пропустишь не только час свиданья -
   Можешь ты забыть, не прийти, не прийти, опоздать насовсем.
   Мне остается лишь наблюдать
   За посторонним счастьем,
   Но… продолжаю ждать -
   Мне уж почти нечего терять.
   Ладно! Опоздай! Буду ждать! Приходи! Я как будто не замечу.
   И не беспокойся – сегодня стихами тебе не надоем!
   Ведь пойми: ты пропустишь не только эту встречу -
   Можешь ты забыть, не прийти, не прийти, опоздать насовсем.
   Диктор давно уж устал желать
   Людям спокойной ночи.
   Парк надо закрывать,
   Диктор хочет спать, а я буду ждать.
   Ничего, что поздно, я жду. Приходи, я как будто не замечу,
   Потому что точность, наверное, – свойство одних лишь королей,
   Ведь пойми: ты пропустишь не просто эту встречу!…
   Так поторопись, я ведь жду, это нужно, как можно скорей!
 

   Экспресс Москва – Варшава, тринадцатое место, -
   В приметы я не верю – приметы ни при чем:
   Ведь я всего до Минска, майор – всего до Бреста, -
   Толкуем мы с майором, и каждый – о своем.
   Я ему про свои неполадки,
   Но ему незнакома печаль:
   Материально – он в полном порядке,
   А морально… Плевать на мораль!
   Майор неразговорчив – кончал войну солдатом, -
   Но я ему от сердца – и потеплел майор.
   Но через час мы оба пошли ругаться матом,
   И получился очень конкретный разговор.
   Майор чуть-чуть не плакал, что снова уезжает,
   Что снова под Берлином еще на целый год:
   Ему без этих немцев своих забот хватает, -
   Хотя бы воевали, а то – наоборот…
   Майор сентиментален – не выдержали нервы:
   Жена ведь провожала, – я с нею говорил.
   Майор сказал мне после: "Сейчас не сорок первый,
   А я – поверишь, парень! – как снова пережил".
 

   При всякой погоде -
   Раз надо, так надо -
   Мы в море уходим
   Не на день, не на два.
   А на суше – ромашка и клевер,
   А на суше – поля залило, -
   Но и птицы летят на Север,
   Если им надоест тепло.
   Не заходим мы в порты -
   Раз надо, так надо, -
   Не увидишь Босфор ты,
   Не увидишь Канады.
   Море бурное режет наш сейнер,
   И подчас без земли тяжело, -
   Но и птицы летят на Север,
   Если им надоест тепло.
   По дому скучаешь -
   Не надо, не надо, -
   Зачем уплываешь
   Не на день, не на два!
   Ведь на суше – ромашка и клевер,
   Ведь на суше – поля залило…
   Но и птицы летят на Север,
   Если им надоест тепло.
 

   Корабли постоят – и ложатся на курс, -
   Но они возвращаются сквозь непогоды…
   Не пройдет и полгода – и я появлюсь, -
   Чтобы снова уйти на полгода.
   Возвращаются все – кроме лучших друзей,
   Кроме самых любимых и преданных женщин.
   Возвращаются все – кроме тех, кто нужней, -
   Я не верю судьбе, а себе – еще меньше.
   Но мне хочется верить, что это не так,
   Что сжигать корабли скоро выйдет из моды.
   Я, конечно, вернусь – весь в друзьях и в делах -
   Я, конечно, спою – не пройдет и полгода.
   Я, конечно, вернусь – весь в друзьях и в мечтах, -
   Я, конечно, спою – не пройдет и полгода.
 

   Быть может, о нем не узнают в стране,
   И не споют в хоралах, -
   Он брал производные даже во сне,
   И сдачу считал в интегралах.
   Но теория вероятности -
   Вещь коварная, как США.
   У него одни неприятности,
   А приятностей – ни шиша!
 

   Удар, удар… Еще удар…
   Опять удар – и вот
   Борис Буткеев (Краснодар)
   Проводит апперкот.
   Вот он прижал меня в углу,
   Вот я едва ушел…
   Вот апперкот – я на полу
   И мне нехорошо!
   И думал Буткеев, мне челюсть кроша:
   И жить хорошо, и жизнь хороша!
   При счете семь я все лежу -
   Рыдают землячки.
   Встаю, ныряю, ухожу -
   И мне идут очки.
   Неправда, будто бы к концу
   Я силы берегу, -
   Бить человека по лицу
   Я с детства не могу.
   Но думал Буткеев, мне ребра круша:
   И жить хорошо, и жизнь хороша!
   В трибунах свист, в трибунах вой:
   «Ату его, он трус!»
   Буткеев лезет в ближний бой -
   А я к канатам жмусь.
   Но он пролез – он сибиряк,
   Настырные они, -
   И я сказал ему: "Чудак!
   Устал ведь – отдохни!"
   Но он не услышал – он думал, дыша:
   Что жить хорошо, и жизнь хороша
   А он все бьет – здоровый, черт! -
   Я вижу – быть беде.
   Ведь бокс не драка – это спорт
   Отважных и т. д.
   Вот он ударил – раз, два, три -
   И… сам лишился сил, -
   Мне руку поднял рефери,
   Которой я не бил.
   Лежал он и думал, что жизнь хороша,
   Кому хороша, а кому – ни шиша!
 

   Проходят годы, прожитые всеми,
   Но не у всех один и тот же срок.
   Когда сказал: а вот, мол, в наше время, -
   То это значит, что подвел итог.
   Вот! В наше время все было не так -
   По другим дорогам мы ходили.
   В наше время все было не так -
   Мы другие слова говорили…
   В наше время все было не так.
   Мы не всегда чем старше, тем мудрее,
   Но почему-то – сразу не поймешь -
   Мы часто вспоминаем наше время,
   Когда ругаем нашу молодежь.
   Да! В наше время все было не так -
   По другим дорогам мы ходили.
   В наше время все было не так -
   Мы другие слова говорили…
   В наше время все было не так.
   Конечно, неизбежно повторенье.
   Но сетуя на тех, кто слишком юн,
   И часто говоря: «Вот в наше время…»
   Мы вспоминаем молодость свою.
   Нет! В наше время все было и так -
   Мы по тем же дорогам ходили.
   В наше время бывало и так -
   Мы и те же слова говорили…
   В наше время бывало и так.
 

   Один музыкант объяснил мне пространно,
   Что будто гитара свой век отжила, -
   Заменят гитару электроорганы,
   Элекророяль и электропила…
   Гитара опять
   Не хочет молчать -
   Поет ночами лунными,
   Как в юность мою,
   Своими семью
   Серебряными струнами!…
   Я слышал вчера – кто-то пел на бульваре:
   Был голос уверен, был голос красив, -
   Но кажется мне – надоело гитаре
   Звенеть под его залихватский мотив.
   И все же опять
   Не хочет молчать -
   Поет ночами лунными,
   Как в юность мою,
   Своими семью
   Серебряными струнами!…
   Электророяль мне, конечно, не пара -
   Другие появятся с песней другой, -
   Но кажется мне – не уйдем мы с гитарой
   В заслуженный и нежеланный покой.
   Гитара опять
   Не хочет молчать -
   Поет ночами лунными,
   Как в юность мою,
   Своими семью
   Серебряными струнами!…
 

   Здравствуйте,
   Наши добрые зрители,
   Наши строгие критики!
   Вы увидите фильм
   Про последнего самого жулика.
   Жулики –
   Это люди нечестные, -
   Они делают пакости,
   И за это их держат в домах,
   Называемых тюрьмами.
   Тюрьмы –
   Это крепкие здания,
   Окна, двери – с решетками, -
   Лучше только смотреть,
   Лучше только смотреть на них.
   Этот фильм -
   Не напутствие юношам,
   А тем более девушкам, -
   Это,
   Это просто игра,
   Вот такая игра.
   Жулики
   Иногда нам встречаются, -
   Правда, реже значительно,
   Реже, чем при царе
   Или, скажем, в Америке.
   Этот фильм
   Не считайте решением:
   Все в нем – шутка и вымысел, -
   Это,
   Это просто игра,
   Вот такая игра.
 

   Здесь сидел ты, Валет,
   Тебе счастия нет,
   Тебе карта всегда не в цвет.
   Наши общие дни
   Ты в душе сохрани
   И за карты меня извини!
   На воле теперь вы меня забываете,
   Вы порасползлись все по семьям в дома, -
   Мои товарищи, по старой памяти,
   Я с вами веду разговор по душам.
 

   О вкусах не спорят: есть тысяча мнений -
   Я этот закон на себе испытал, -
   Ведь даже Эйнштейн, физический гений,
   Весьма относительно все понимал.
   Оделся по моде, как требует век, -
   Вы скажете сами:
   «Да это же просто другой человек!»
   А я – тот же самый.
   Вот уж действительно
   Все относительно, -
   Все– все, все.
   Набедренный пояс из шкуры пантеры, -
   О да, неприлично, согласен, ей-ей,
   Но так одевались все до нашей эры,
   А до нашей эры – им было видней.
   Оделся по моде как в каменный век, -
   Вы скажете сами:
   «Да это же просто другой человек!»
   А я – тот же самый.
   Вот уж действительно
   Все относительно, -
   Все– все, все.
   Оденусь как рыцарь и после турнира -
   Знакомые вряд ли узнают меня, -
   И крикну, как Ричард я в драме Шекспира:
   «Коня мне! Полцарства даю за коня!»
   Но вот усмехнется и скажет сквозь смех
   Ценитель упрямый:
   «Да это же просто другой человек!»
   А я – тот же самый.
   Вот уж действительно
   Все относительно, -
   Все– все, все.
   Вот трость, канотье – я из нэпа, – похоже?
   Не надо оваций – к чему лишний шум!
   Ах, в этом костюме узнали, – ну что же,
   Тогда я одену последний костюм.
   Долой канотье, вместо тросточки – стек, -
   И шепчутся дамы:
   «Да это же просто другой человек!»
   А я – тот же самый.
   Вот уж действительно
   Все относительно, -
   Все– все, все.
 

   Прошлое остается только здесь – в музее древностей,
   Люди постепенно привыкают к чудесам,
   Время наступает такое, что каждому – по потребности…
   А у меня потребность – все вернуть по адресам.
   Вот она, собственность разных людей.
   Вещи, как вы сохранились?
   Я эту собственность сделал своей -
   Но времена изменились.
   Хватит гоняться за мной по пятам,
   Мрачное напоминание!
   Хватит с меня – ты останешься там,
   В этой приятной компании.
   Ты приходил, чтобы сбить с меня спесь,
   Шел к своей цели упрямо…
   Я ухожу, ты останешься здесь:
   Место твое среди хлама.
 

   Вот что:
   Жизнь прекрасна, товарищи,
   И она удивительно,
   И она коротка, -
   Это самое-самое главное.
   Этого
   В фильме прямо не сказано, -
   Может, вы не заметили
   И решили, что не было
   Самого– самого главного?
   Может быть,
   В самом деле и не было, -
   Было только желание, -
   Значит,
   Значит, это для вас
   Будет в следующий раз.
   И вот что:
   Человек человечеству -
   Друг, товарищ и брат у нас,
   Друг, товарищ и брат, -
   Это самое-самое главное.
   Труд нас
   Должен облагораживать, -
   Он из всех из нас делает
   Настоящих людей, -
   Это самое-самое главное.
   Правда вот,
   В фильме этого не было -
   Было только желание, -
   Значит,
   Значит, это для вас
   Будет в следующий раз.
   Мир наш –
   Колыбель человечества,
   Но не век находиться нам
   В колыбели своей, -
   Циолковский сказал еще.
   Скоро
   Даже звезды далекие
   Человечество сделает
   Достояньем людей, -
   Это самое-самое главное.
   Этого
   В фильме прямо не сказано -
   Было только желание, -
   Значит,
   Значит, это для вас
   Будет в следующий раз.
 

   Каждому хочется малость погреться -
   Будь ты хоть гомо, хоть тля, -
   В космосе шастали как-то пришельцы -
   Вдруг впереди Земля,
   Наша родная Земля!
   Быть может, окончился ихний бензин,
   А может, заглохнул мотор, -
   Но навстречу им вышел какой-то кретин
   И затеял отчаянный спор…
   Нет бы – раскошелиться,
   И накормить пришельца…
   Нет бы – раскошелиться,
   А он – ни мычит, ни телится!
   Не важно что пришельцы
   Не ели черный хлеб, -
   Но в их тщедушном тельце -
   Огромный интеллект.
   И мозгу у пришельцев -
   Килограмм примерно шесть, -
   Ну, а у наших предков -
   Только челюсти и шерсть.
   Нет бы – раскошелиться,
   И накормить пришельца…
   Нет бы – раскошелиться,
   А он – ни мычит, ни телится!
   Обидно за предков!
 

   Вы мне не поверите и просто не поймете:
   В космосе страшней, чем даже в дантовском аду, -
   По пространству-времени мы прем на звездолете,
   Как с горы на собственном заду.
   Но от Земли до Беты – восемь ден,
   Ну а до планеты Эпсилон -
   Не считаем мы, чтоб не сойти с ума.
   Вечность и тоска – ох, влипли как!
   Наизусть читаем Киплинга,
   А вокруг – космическая тьма.
   На земле читали в фантастических романах
   Про возможность встречи с иноземным существом, -
   Мы на Земле забыли десять заповедей рваных,
   Нам все встречи с ближним нипочем!
   Но от Земли до Беты – восемь ден,
   Ну а до планеты Эпсилон -
   Не считаем мы, чтоб не сойти с ума.
   Вечность и тоска – ох, влипли как!
   Наизусть читаем Киплинга,
   А вокруг – космическая тьма.
   Нам прививки сделаны от слез и грез дешевых,
   От дурных болезней и от бешеных зверей, -
   Нам плевать из космоса на взрывы всех сверхновых -
   На Земле бывало веселей!
   Но от Земли до Беты – восемь ден,
   Ну а до планеты Эпсилон -
   Не считаем мы, чтоб не сойти с ума.
   Вечность и тоска – ох, влипли как!
   Наизусть читаем Киплинга,
   А вокруг – космическая тьма.
   Прежнего, земного не увидим небосклона,
   Если верить россказням ученых чудаков, -
   То, когда вернемся мы, по всем по их законам
   На Земле пройдет семьсот веков!
   То– то есть смеяться отчего:
   На Земле бояться нечего -
   На Земле нет больше тюрем и дворцов.
   На Бога уповали бедного,
   Но теперь узнали: нет его -
   Ныне, присно и во век веков!