Я уверен, как ни разу в жизни -
   Это точно, -
   Что в моем здоровом организме
   Червоточина.
   Может, мой никчемный орган – плевра,
   Может – многие,
   Но лежу я в отделеньи невро-
   Паталогии.
   Выдам то, что держится в секрете,
   Но наверное,
   Наше населенье на две трети -
   Люди нервные.
   Эврика! Нашел – вот признак первый,
   Мной замеченный:
   Те, кто пьют – у них сплошные нервы
   Вместо печени.
   Высох ты и бесподобно жилист,
   Словно мумия,
   Знай, что твои нервы обнажились
   До безумия.
   Если ты ругаешь даже тихих
   Или ссоришься -
   Знай, что эти люди тоже психи,
   Ох, напорешься!

   Слухи по России верховодят
   И со сплетней в терции поют.
   Ну а где– то рядом с ними ходит
   Правда, на которую плюют.

   Сколько слухов наши уши поражает,
   Сколько сплетен разъедает, словно моль!
   Ходят сухи, будто все подорожает -
   абсолютно, -
   А особенно – штаны и алкоголь!
   Словно мухи, тут и там
   Ходят слухи по домам,
   А беззубые старухи
   Их разносят по умам!
   – Слушай, слышал? Под землею город строют, -
   Говорят – на случай ядерной войны!
   – Вы слыхали? Скоро бани все закроют -
   повсеместно -
   Навсегда, – и эти сведенья верны!
   Словно мухи, тут и там
   Ходят слухи по домам,
   А беззубые старухи
   Их разносят по умам!
   – А вы знаете? Мамыкина снимают -
   За разврат его, за пьянство, за дебош!
   – Кстати, вашего соседа забирают,
   негодяя, -
   Потому что он на Берию похож!
   Словно мухи, тут и там
   Ходят слухи по домам,
   А беззубые старухи
   Их разносят по умам!
   – Ой, что деется! Вчерась траншею рыли -
   Так откопали две коньячные струи!
   – Говорят, шпионы воду отравили
   самогоном.
   Ну а хлеб теперь – из рыбной чешуи!
   Словно мухи, тут и там
   Ходят слухи по домам,
   А беззубые старухи
   Их разносят по умам!
   Закаленные во многих заварухах,
   Слухи ширятся, не ведая преград, -
   Ходят сплетни, что не будет больше слухов
   абсолютно.
   Ходят слухи, будто сплетни запретят!
   Словно мухи, тут и там
   Ходят слухи по домам,
   А беззубые старухи
   Их разносят по умам!

И. Кохановскому

   Друг в порядке – он, словом, при деле, -
   Завязал он с газетой тесьмой:
   Друг мой золото моет в артели, -
   Получил я сегодня письмо.
   Пишет он, что работа – не слишком…
   Словно лозунги клеит на дом:
   "Государство будет с золотишком,
   А старатель будет – с трудоднем!"
   Говорит: "Не хочу отпираться,
   Что поехал сюда за рублем…"
   Говорит: "Если чуть постараться,
   То вернуться могу королем!"
   Написал, что становится злее.
   "Друг, – он пишет, – запомни одно:
   Золотишко всегда тяжелее
   И всегда оседает на дно.
   Тонет золото – хоть с топорищем.
   Что ж ты скис, захандрил и поник?
   Не боись: если тонешь, дружище, -
   Значит, есть и в тебе золотник!"
   Пишет он второпях, без запинки:
   "Если грязь и песок над тобой -
   Знай: то жизнь золотые песчинки
   Отмывает живящей водой…"
   Он ругает меня: "Что ж не пишешь?!
   Знаю – тонешь, и знаю – хандра, -
   Все же золото – золото, слышишь! -
   Люди бережно снимут с ковра…"
   Друг стоит на насосе и в метку
   Отбивает от золота муть.
   …Я письмо проглотил как таблетку -
   И теперь не боюсь утонуть!
   Становлюсь я упрямей, прямее, -
   Пусть бежит по колоде вода, -
   У старателей – все лотерея,
   Но старатели будут всегда!

   И вкусы и запросы мои – странны, -
   Я экзотичен, мягко говоря:
   Могу одновременно грызть стаканы -
   И Шиллера читать без словаря.
   Во мне два Я – два полюса планеты,
   Два разных человека, два врага:
   Когда один стремится на балеты -
   Другой стремится прямо на бега.
   Я лишнего и в мыслях не позволю,
   Когда живу от первого лица, -
   Но часто вырывается на волю
   Второе Я в обличье подлеца.
   И я боюсь, давлю в себе мерзавца, -
   О, участь беспокойная моя! -
   Боюсь ошибки: может оказаться,
   Что я давлю не то второе Я.
   Когда в душе я раскрываю гранки
   На тех местах, где искренность сама, -
   Тогда мне в долг дают официантки
   И женщины ласкают задарма.
   Но вот летят к чертям все идеалы,
   Но вот я груб, я нетерпим и зол,
   Но вот сижу и тупо ем бокалы,
   Забрасывая Шиллера под стол.
   …А суд идет, весь зал мне смотрит в спину.
   Вы, прокурор, вы, гражданин судья,
   Поверьте мне: не я разбил витрину,
   А подлое мое второе Я.
   И я прошу вас: строго не судите, -
   Лишь дайте срок, но не давайте срок! -
   Я буду посещать суды как зритель
   И в тюрьмы заходить на огонек.
   Я больше не намерен бить витрины
   И лица граждан – так и запиши!
   Я воссоединю две половины
   Моей больной раздвоенной души!
   Искореню, похороню, зарою, -
   Очищусь, ничего не скрою я!
   Мне чуждо это е мое второе, -
   Нет, это не мое второе Я.

   А ну отдай мой каменный топор!
   И шкур моих набедренных не тронь!
   Молчи, не вижу я тебя в упор, -
   Сиди вон и поддерживай огонь!
   Выгадывать не смей на мелочах,
   Не опошляй семейный наш уклад!
   Не убрана пещера и очаг, -
   Избаловалась ты в матриархат!
   Придержи свое мнение:
   Я – глава, и мужчина – я!
   Соблюдай отношения
   Первобытнообщинныя.
   Там мамонта убьют – поднимут вой,
   Начнут добычу поровну делить…
   Я не могу весь век сидеть с тобой -
   Мне надо хоть кого-нибудь убить!
   Старейшины сейчас придут ко мне, -
   Смотри еще – не выйди голой к ним!
   Век каменный – и не достать камней, -
   Мне стыдно перед племенем моим!
   Пять бы жен мне – наверное,
   Разобрался бы с вами я!
   Но дела мои – скверные,
   Потому – моногамия.
   А все – твоя проклятая родня!
   Мой дядя, что достался кабану,
   Когда был жив, предупреждал меня:
   Нельзя из людоедок брать жену!
   Не ссорь меня с общиной – это ложь,
   Что будто к тебе кто-то пристает, -
   Не клевещи на нашу молодежь,
   Она – надежда наша и оплот!
   Ну что глядишь – тебя пока не бьют, -
   Отдай топор – добром тебя прошу!
   А шкуры – где? Ведь люди засмеют!…
   До трех считаю, после – задушу!

   Как– то вечером патриции
   Собрались у Капитолия
   Новостями поделиться и
   Выпить малость алкоголия.
   Не вести ж бесед тверезыми!
   Марк– патриций не мытарился -
   Пил нектар большими дозами
   И ужасно нанектарился.
   И под древней под колонною
   Он исторг из уст проклятия:
   "Эх, с почтенною матреною
   Разойдусь я скоро, братия!
   Она спуталась с поэтами,
   Помешалась на театрах -
   Так и шастает с билетами
   На приезжих гладиаторов!
   "Я, – кричит, – от бескультурия
   Скоро стану истеричкою!" -
   В общем, злобствует как фурия,
   Поощряема сестричкою!
   Только цыкают и шикают…
   Ох, налейте мне «двойных»!
   Мне ж – рабы в лицо хихикают.
   На войну бы мне, да нет войны!
   Я нарушу все традиции -
   Мне не справиться с обеими, -
   Опускаюсь я, патриции,
   Дую горькую с плебеями!
   Я ей дом оставлю в Персии -
   Пусть берет сестру-мегерочку, -
   На отцовские сестерции
   Заведу себе гетерочку.
   У гетер хотя безнравственней,
   Но они не обезумели.
   У гетеры пусть все явственней,
   Зато родственники умерли.
   Там сумею исцелиться и
   Из запоя скоро выйду я!"
   …И пошли домой патриции,
   Марку пьяному завидуя.

   В прекрасном зале Гранд-Опера
   Затихли клакеры, погасли все огни,
   Шуршали платья и веера.
   Давали «Фронду» при участии Дени.
   А в ложе "Б", обняв за талью госпожу,
   Маркиз шептал: "Ах, я у ваших ног лежу!
   Пока вступленье – я скажу, что больше нету терпежу,
   Я из– за вас уж третий месяц как гужу".
   Оркестр грянул – и зал затих.
   Она сказала: "Но я замужем, синьор.
   Во– первых -это, а во-вторых -
   Я вам не верю, пьете вы из-за нее".
   "Мадам, клянусь, я вам на деле докажу!
   Мадам, я жизни и себя не пощажу.
   Да я именье заложу, я всех соперников – к ножу!
   Я даже собственного папу накажу".
   Пел Риголетто как на духу, -
   Партер и ярусы закончили жевать, -
   Он «ля» спокойно взял наверху…
   И лишь двоим на это было наплевать.
   И в ложе "Б" маркиз шептал: "Я весь дрожу,
   Я мужа вашего ударом награжу,
   А ту, другую, я свяжу, но, если вас не заслужу -
   То в монастырь я в этом разе ухожу".

   Сто сарацинов я убил во славу ей -
   Прекрасной даме посвятил я сто смертей, -
   Но наш король – лукавый сир -
   затеял рыцарский турнир, -
   Я ненавижу всех известных королей!
   Вот мой соперник – рыцарь Круглого стола, -
   Чужую грудь мне под копье король послал.
   Но – в сердце нежное ее
   мое направлено копье, -
   Мне наплевать на королевские дела!
   Герб на груди его – там плаха и петля,
   Но будет дырка там, как в днище корабля.
   Он – самый первый фаворит,
   к нему король благоволит, -
   Но мне сегодня наплевать на короля!
   Король сказал: "Он с вами справится шаля! -
   И пошутил: – Пусть будет пухом вам земля!"
   Я буду пищей для червей -
   тогда он женится на ней, -
   Простит мне бог, я презираю короля!
   Вот подан знак – друг друга взглядом пепеля,
   Коней мы гоним, задыхаясь и пыля.
   Забрало поднято – изволь!
   Ах, как волнуется король!…
   Но мне, ей-богу, наплевать на короля!
   Ну вот все кончено – пусть отдохнут поля, -
   Вот льется кровь его на стебли ковыля.
   Король от бешенства дрожит,
   но мне она принадлежит -
   Мне так сегодня наплевать на короля!
   …Но в замке счастливо мы не пожили с ней:
   Король в поход послал на сотни долгих дней, -
   Не ждет меня мой идеал,
   ведь он – король, а я – вассал, -
   И рано, видимо, плевать на королей!

   Может быть, выпив поллитру,
   Некий художник от бед
   Встретил чужую палитру
   И посторонний мольберт.
   Дело теперь за немногим -
   Нужно натуры живой, -
   Глядь – симпатичные ноги
   С гордой идут головой.
   Он подбегает к Венере:
   "Знаешь ли ты, говорят -
   Данте к своей Алигьери
   Запросто шастает в ад!
   Ада с тобой нам не надо -
   Холодно в царстве теней…
   Кличут меня Леонардо.
   Так раздевайся скорей!
   Я тебя – даже нагую -
   Действием не оскорблю, -
   Дай я тебя нарисую
   Или из глины слеплю!"
   Но отвечала сестричка:
   "Как же вам не ай-яй-яй!
   Честная я католичка -
   И не согласная я!
   Вот испохабились нынче -
   Так и таскают в постель!
   Ишь – Леонардо да Винчи -
   Тоже какой Рафаэль!
   Я не привыкла без чувства -
   Не соглашуся ни в жисть!
   Мало что ты – для искусства, -
   Сперва давай-ка женись!
   Там и разденемся в спальной -
   Как у людей повелось…
   Мало что ты – гениальный! -
   Мы не глупее небось!"
   "Так у меня ж – вдохновенье, -
   Можно сказать, что экстаз!" -
   Крикнул художник в волненье…
   Свадьбу сыграли на раз.
   …Женщину с самого низа
   Встретил я раз в темноте, -
   Это была Монна Лиза -
   В точности как на холсте.
   Бывшим подругам в Сорренто
   Хвасталась эта змея:
   "Ловко я интеллигента
   Заполучила в мужья!…"
   Вкалывал он больше года -
   Весь этот длительный срок
   Все ухмылялась Джоконда:
   Мол, дурачок, дурачок!
   …В песне разгадка дается
   Тайны улыбки, а в ней -
   Женское племя смеется
   Над простодушьем мужей!

   Кто сказал: "Все сгорело дотла,
   Больше в землю не бросите семя!"?
   Кто сказал, что Земля умерла?
   Нет, она затаилась на время!
   Материнства не взять у Земли,
   Не отнять, как не вычерпать моря.
   Кто поверил, что Землю сожгли?
   Нет, она почернела от горя.
   Как разрезы, траншеи легли,
   И воронки – как раны зияют.
   Обнаженные нервы Земли
   Неземное страдание знают.
   Она вынесет все, переждет, -
   Не записывай Землю в калеки!
   Кто сказал, что Земля не поет,
   Что она замолчала навеки?!
   Нет! Звенит она, стоны глуша,
   Изо всех своих ран, из отдушин,
   Ведь Земля – это наша душа, -
   Сапогами не вытоптать душу!
   Кто поверил, что Землю сожгли?!
   Нет, она затаилась на время…

   Темнота впереди – подожди!
   Там – стеною закаты багровые,
   Встречный ветер, косые дожди
   И дороги неровные.
   Там – чужие слова, там – дурная молва,
   Там ненужные встречи случаются,
   Там пожухла, сгорела трава
   И следы не читаются, -
   В темноте.
   Там проверка на прочность – бои,
   И закаты, и ветры с прибоями, -
   Сердце путает ритмы свои
   И стучит с перебоями.
   Там – чужие слова, там – дурная молва,
   Там ненужные встречи случаются,
   Там пожухла, сгорела трава
   И следы не читаются, -
   В темноте.
   Там и звуки и краски – не те,
   Только мне выбирать не приходится -
   Видно, нужен я там, в темноте, -
   Ничего – распогодится!
   Там – чужие слова, там – дурная молва,
   Там ненужные встречи случаются,
   Там пожухла, сгорела трава
   И следы не читаются, -
   В темноте.

   Почему все не так? Вроде – все как всегда:
   То же небо – опять голубое,
   Тот же лес, тот же воздух и та же вода…
   Только – он не вернулся из боя.
   Мне теперь не понять, кто же прав был из нас
   В наших спорах без сна и покоя.
   Мне не стало хватать его только сейчас -
   Когда он не вернулся из боя.
   Он молчал невпопад и не в такт подпевал,
   Он всегда говорил про другое,
   Он мне спать не давал, он с восходом вставал, -
   А вчера не вернулся из боя.
   То, что пусто теперь, – не про то разговор:
   Вдруг заметил я – нас было двое…
   Для меня – будто ветром задуло костер,
   Когда он не вернулся из боя.
   Нынче вырвалась, словно из плена, весна,
   По ошибке окликнул его я:
   «Друг, оставь прикурить!» – а в ответ – тишина…
   Он вчера не вернулся из боя.
   Наши мертвые нас не оставят в беде,
   Наши павшие – как часовые…
   Отражается небо в лесу, как в воде, -
   И деревья стоят голубые.
   Нам и места в землянке хватало вполне,
   Нам и время текло – для обоих…
   Все теперь – одному, – только кажется мне -
   Это я не вернулся из боя.

   Сегодня не слышно биенье сердец -
   Оно для аллей и беседок.
   Я падаю, грудью хватая свинец,
   Подумать успев напоследок:
   "На этот раз мне не вернуться,
   Я ухожу – придет другой".
   Мы не успели оглянуться -
   А сыновья уходят в бой!
   Вот кто– то решил: после нас -хоть потоп,
   Как в пропасть шагнул из окопа.
   А я для того свой покинул окоп,
   Чтоб не было вовсе потопа.
   Сейчас глаза мои сомкнутся,
   Я крепко обнимусь с землей.
   Мы не успели оглянуться -
   А сыновья уходят в бой!
   Кто сменит меня, кто в атаку пойдет?
   Кто выйдет к заветному мосту?
   И мне захотелось – пусть будет вон тот,
   Одетый во все не по росту.
   Я успеваю улыбнуться,
   Я видел, кто придет за мной.
   Мы не успели оглянуться -
   А сыновья уходят в бой!
   Разрывы глушили биенье сердец,
   Мое же – мне громко стучало,
   Что все же конец мой – еще не конец:
   Конец – это чье-то начало.
   Сейчас глаза мои сомкнутся,
   Я крепко обнимусь с землей.
   Мы не успели оглянуться -
   А сыновья уходят в бой!

Памяти Михаила Хергиани

   Ты идешь по кромке ледника,
   Взгляд не отрывая от вершины.
   Горы спят, вдыхая облака,
   Выдыхая снежные лавины.
   Но они с тебя не сводят глаз -
   Будто бы тебе покой обещан,
   Предостерегая всякий раз
   Камнепадом и оскалом трещин.
   Горы знают – к ним пришла беда, -
   Дымом затянуло перевалы.
   Ты не отличал еще тогда
   От разрывов горные обвалы.
   Если ты о помощи просил -
   Громким эхом отзывались скалы,
   Ветер по ущельям разносил
   Эхо гор, как радиосигналы.
   И когда шел бой за перевал, -
   Чтобы не был ты врагом замечен,
   Каждый камень грудью прикрывал,
   Скалы сами подставляли плечи.
   Ложь, что умный в гору не пойдет!
   Ты пошел – ты не поверил слухам, -
   И мягчал гранит, и таял лед,
   И туман у ног стелился пухом…
   Если в вечный снег навеки ты
   Ляжешь – над тобою, как над близким,
   Наклонятся горные хребты
   Самым прочным в мире обелиском.

   Ну, вот исчезла дрожь в руках,
   Теперь – наверх!
   Ну вот, сорвался в пропасть страх
   Навек, навек, -
   Для остановки нет причин -
   Иду, скользя…
   И в мире нет таких вершин,
   Что взять нельзя!
   Среди нехоженных путей
   Один – пусть мой,
   Среди невзятых рубежей
   Один – за мной!
   А имена тех, кто здесь лег,
   Снега таят…
   Среди непройденных дорог
   Одна – моя!
   Здесь голубым сияньем льдов
   Весь склон облит,
   И тайну чьих-нибудь следов
   Гранит хранит…
   И я гляжу в свою мечту
   Поверх голов
   И свято верю в чистоту
   Снегов и слов!
   И пусть пройдет немалый срок -
   Мне не забыть,
   Как здесь сомнения я смог
   В себе убить,
   В тот день шептала мне вода:
   Удач – всегда!…
   А день… какой был день тогда?
   Ах да – среда!…

   Долго же шел ты в конверте, листок, -
   Вышли последние сроки!
   Но потому он и Дальний Восток,
   Что – далеко на востоке…
   Ждешь с нетерпеньем ответ ты -
   Весточку в несколько слов…
   Мы здесь встречаем рассветы
   Раньше на восемь часов.
   Здесь до утра пароходы ревут
   Средь океанской шумихи -
   Не потому его Тихим зовут,
   Что он действительно тихий.
   Ждешь с нетерпеньем ответ ты -
   Весточку в несколько слов…
   Мы здесь встречаем рассветы
   Раньше на восемь часов.
   Ты не пугайся рассказов о том,
   Будто здесь самый край света, -
   Сзади еще Сахалин, а потом -
   Круглая наша планета.
   Ждешь с нетерпеньем ответ ты -
   Весточку в несколько слов…
   Мы здесь встречаем рассветы
   Раньше на восемь часов.
   Что говорить – здесь, конечно, не рай,
   Но невмоготу переписка, -
   Знаешь что, милая, ты приезжай:
   Дальний Восток – это близко!
   Скоро получишь ответ ты -
   Весточку в несколько слов!
   Вместе бы встретить рассветы
   Раньше на восемь часов!

   Пословица звучит витиевато:
   Не восхищайся прошлогодним небом, -
   Не возвращайся – где был рай когда-то,
   И брось дурить – иди туда, где не был!
   Там что творит одна природа с нами!
   Туда добраться трудно и молве.
   Там каждый встречный – что ему цунами! -
   Со штормами в душе и в голове!
   Покой здесь, правда, ни за что не купишь -
   Но ты вернешься, говорят ребята,
   Наперекор пословице поступишь -
   Придешь туда, где встретил их когда-то!
   Здесь что творит одна природа с нами!
   Сюда добраться трудно и молве.
   Здесь иногда рождаются цунами
   И рушат все в душе и в голове!
   На море штиль, но в мире нет покоя -
   Локатор ищет цель за облаками.
   Тревога – если что-нибудь такое -
   Или сигнал: внимание – цунами!
   Я нынче поднимаю тост с друзьями!
   Цунами – равнодушная волна.
   Бывают беды пострашней цунами
   И – радости сильнее, чем она!

   Парад– alle, не видно кресел, мест.
   Оркестр шпарил марш, и вдруг, весь в черном,
   Эффектно появился шпрехшталмейстер
   И крикнул о сегодняшнем коверном.
   Вот на манеже мощный черный слон,
   Он показал им свой нерусский норов.
   Я раньше был уверен, будто он -
   Главою у зверей и у жонглеров.
   Я был не прав – с ним шел холуй с кнутом,
   Кормил его, ласкал, лез целоваться
   И на ухо шептал ему, о чем?
   В слоне я сразу начал сомневаться.
   Потом слон сделал что-то вроде па
   С презреньем, и уведен был куда-то…
   И всякая полезла шантрапа
   В лице людей, певиц и акробатов.
   Вот выскочили трое молодцов,
   Одновременно всех подвергли мукам,
   Но вышел мужичок – из наглецов -
   И их убрал со сцены ловким трюком.
   Потом, когда там кто-то выжимал
   Людей ногами, грудью и руками, -
   Тот мужичок весь цирк увеселял
   Какой– то непонятностью с шарами.
   Он все за что-то брался, что-то клал,
   Хватал за все, я понял: вот работа!
   Весь трюк был в том, что он не то хватал -
   Наверное, высмеивал кого-то.
   Убрав его – он был навеселе -
   Арену занял сонм эквилибристов.
   Ну все, пора кончать парад-алле
   Коверных! Дайте туш, даешь артистов!

   Маринка! Слушай, милая Маринка!
   Кровиночка моя и половинка!
   Ведь если разорвать, то – рубль за сто! -
   Вторая будет совершать не то.
   Маринка, слушай, милая Маринка,
   Прекрасная, как детская картинка,
   Ну кто сейчас ответит – что есть то?
   Ты, только ты, ты можешь – и никто.
   Маринка! Слушай! Милая Маринка,
   Далекая, как в сказке Метерлинка,
   Ты птица моя синяя вдали.
   Вот только жаль, ее в раю нашли.
   Маринка, слушай, милая Маринка,
   Загадочная, как жилище инка.
   Идем со мной! Куда-нибудь идем!
   Мне все равно куда, но мы найдем!
   Поэт – а слово долго не стареет -
   Сказал: «Россия, Лета, Лорелея…»
   Россия – ты, и Лета, где мечты.
   Но Лорелея – нет! Ты – это ты.

   Посмотришь – сразу скажешь: "Это кит,
   А вот – дельфин, любитель игр и танцев"…
   Лицо же человека состоит
   Из глаз и незначительных нюансов.
   Там – ухо, рот и нос,
   Вид и цвет волос,
   Челюсть – чо в ней: сила или тупость?
   Да! Еще вот лоб,
   Чтоб понять без проб:
   Этот лоб с намеком на преступность.
   В чужой беде нам разбираться лень -
   Дельфин зарезан и киту не сладко.
   Не верь, что кто-то там на вид – тюлень,
   Взгляни в глаза – в них, может быть, касатка!
   Вот – череп на износ:
   Нет на нем волос,
   Правда, он медлителен, как филин,
   А лицо его -
   Уши с головой,
   С небольшим количеством извилин.
   Сегодня оглянулся я назад,
   Труба калейдоскопа завертелась,
   И вспомнил все глаза и каждый взгляд,
   И мне пожить вторично захотелось.
   И… видел я носы,
   Бритых и усы,
   Щеки, губы, шеи – все, как надо,
   Неба, языки,
   Зубы, как клыки,
   И ни одного прямого взгляда.
   Не относя сюда своих друзей,
   Своих любимых не подозревая,
   Привязанности все я сдам в музей -
   Так будет, если вывезет кривая.
   Пусть врет экскурсовод:
   "Благородный рот,
   Волевой квадратный подбородок…"
   Это все не жизнь,
   Это – муляжи,
   Вплоть до носовых перегородок.
   Пусть переводит импозантный гид
   Про типы древних римлян и германцев -
   Не знает гид: лицо-то состоит
   Из глаз и незначительных нюансов.

Анатолию Гарагуле

   Был шторм – канаты рвали кожу с рук,
   И якорная цепь визжала чертом,
   Пел ветер песню грубую, – и вдруг
   Раздался голос: «Человек за бортом!»
   И сразу – "Полный назад! Стоп машина!
   На воду шлюпки, помочь -
   Вытащить сукина сына
   Или, там, сукину дочь!"
   Я пожалел, что обречен шагать
   По суше, – значит, мне не ждать подмоги -
   Никто меня не бросится спасать
   И не объявит шлюпочной тревоги.
   А скажут: "Полный вперед! Ветер в спину!
   Будем в порту по часам.
   Так ему, сукину сыну, -
   Пусть выбирается сам!"
   И мой корабль от меня уйдет -
   На нем, должно быть, люди выше сортом.
   Впередсмотрящий смотрит лишь вперед -
   Не видит он, что человек за бортом.
   Я вижу – мимо суда проплывают,
   Ждет их приветливый порт, -
   Мало ли кто выпадает
   С главной дороги за борт!
   Пусть в море меня вынесет, а там -
   Шторм девять баллов новыми деньгами, -
   За мною спустит шлюпку капитан -
   И обрету я почву под ногами.
   Они зацепят меня за одежду, -
   Значит, падать одетому – плюс, -
   В шлюпочный борт, как в надежду,
   Мертвою хваткой вцеплюсь.
   Я на борту, курс прежний, прежний путь -
   Мне тянут руки, души, папиросы, -
   И я уверен: если что-нибудь -
   Мне бросят круг спасательный матросы.
   Правда, с качкой у них перебои там,
   В штормы от вахт не вздохнуть, -
   Но человеку за бортом
   Здесь не дадут утонуть!

   Бросьте скуку, как корку арбузную,
   Небо ясное, легкие сны.
   Парень лошадь имел и судьбу свою -
   Интересную – до войны.
   Да, на войне как на войне,
   А до войны как до войны, -
   Везде, по всей вселенной.
   Он лихо ездил на коне
   В конце весны, в конце весны -
   Последней, довоенной.
   Но туманы уже по росе плелись,
   Град прошел по полям и мечтам, -
   Для того чтобы тучи рассеялись,
   Парень нужен именно там.
   Там – на войне как на войне,
   А до войны как до войны, -
   Везде, по всей вселенной.
   Он лихо ездил на коне
   В конце весны, в конце весны -
   Последней, довоенной.

   Она была чиста как снег зимой.
   В грязь – соболя, – иди по ним – по праву…
   Но вот мне руки жжет ея письмо -
   Я узнаю мучительную правду…
   Не ведал я: смиренье – только маска,
   И маскарад закончится сейчас, -
   Да, в этот раз я потерпел фиаско -
   Надеюсь, это был последний раз.
   Подумал я: дни сочтены мои,
   Дурная кровь в мои проникла вены, -
   Я сжал письмо как голову змеи -
   Сквозь пальцы просочился яд измены.
   Не ведать мне страданий и агоний,
   Мне встречный ветер слезы оботрет,
   Моих коней обида не нагонит,
   Моих следов метель не заметет.
   Итак, я оставляю позади,
   Под этим серым неприглядным небом,
   Дурман фиалок, наготу гвоздик
   И слезы вперемешку с талым снегом.
   Москва слезам не верит и слезинкам -
   И не намерен больше я рыдать, -
   Спешу навстречу новым поединкам -
   И, как всегда, намерен побеждать!

   Как счастье зыбко!…
   Опять ошибка:
   Его улыбка,
   Потом – бокал на стол, -
   В нем откровенно
   Погасла пена;
   А он надменно
   Простился и ушел.
   Хрустальным звоном
   Бокалы стонут.
   Судьба с поклоном
   Проходит стороной.
   Грустно
   вино мерцало,
   Пусто
   на сердце стало,
   Скрипки смеялись надо мной…
   Впервые это со мной:
   В игре азартной судьбой,
   Казалось, счастье выпало и мне -
   На миг
   пригрезился он,
   Проник
   волшебником в сон, -
   И вспыхнул яркий свет в моем окне.
   Но счастье зыбко -
   Опять ошибка!
   Его улыбка,
   Потом – бокал на стол, -
   В бокале, тленна,
   Погасла пена;
   А он надменно
   Простился – и ушел.
   Хрустальным звоном
   Бокалы стонут.
   Бесцеремонно он
   Прервал мой сон.
   Вино мерцало…
   А я рыдала.
   Скрипки рыдали в унисон.

   Грезится мне наяву или в бреде,
   Как корабли уплывают!
   Только своих я не вижу на рейде -
   Или они забывают?
   Или уходят они в эти страны
   Лишь для того, чтобы смыться,
   И возвращаются в Наши Романы,
   Чтоб на секунду забыться.
   Чтобы сойти в той закованной спальне -
   Слушать ветра в перелесье,
   Чтобы похерить весь рейс этот дальний -
   Вновь оказаться в Одессе.
   Слушайте, вы! Ну кого же мы судим
   И для чего так поемся?
   Знаете вы? Эти грустные люди
   Сдохнут – и мы испечемся!

   Я думал: это все без сожаленья,
   Уйду – невеждой!
   Мою богиню, сон мой и спасенье
   Я жду с надеждой!
   Я думал: эти траурные руки
   Уйдут в забвенье.
   Предполагал, что эти все докуки -
   Без вдохновенья.
   Я думал: эти слезы мало стоят
   Сейчас – в запарке…
   Но понял я – тигрица это стонет,
   Как в зоопарке.

   Я скольжу по коричневой пленке…
   Или это – красивые сны?
   Простыня на постели в сторонке
   Смята комом, они зажжены.
   Или просто погашены свечи?
   Я проснусь – липкий пот и знобит.
   Лишь во вне долгожданные речи,
   Лишь во сне яркий факел горит.
   И усталым, больным каннибалом,
   Что способен лишь сам себя съесть,
   Я грызу свои руки шакалом -
   Это так, это все, это есть!
   Оторвите от сердца аорту, -
   Сердце можно давно заменять!
   Не послать ли тоску мою к черту?
   Оторвите меня от меня!
   Путь блестящий наш – смех и загадка, -
   Вот и время всех бледных времен.
   Расплескалась судьба без остатка…
   Кто прощает, тот не обречен.

   Теперь я буду сохнуть от тоски
   И сожалеть, проглатывая слюни,
   Что не доел в Батуми шашлыки
   И глупо отказался от сулгуни.
   Пусть много говорил белиберды
   Наш тамада – вы тамаду не троньте, -
   За Родину был тост алаверды,
   За Сталина, – я думал – я на фронте.
   И вот уж за столом никто не ест
   И тамада над всем царит шерифом, -
   Как будто бы двадцатый с чем-то съезд
   Другой – двадцатый – объявляет мифом.
   Пил тамада за город, за аул
   И всех подряд хвалил с остервененьем, -
   При этом он ни разу не икнул -
   И я к нему проникся уваженьем.
   Правда, был у тамады
   Длинный тост алаверды
   За него – вождя народов,
   И за все его труды.
   Мне тамада сказал, что я – родной,
   Что если плохо мне – ему не спится, -
   Потом спросил меня: «Ты кто такой?»
   А я сказал: «Бандит и кровопийца».
   В умах царил шашлык и алкоголь, -
   Вот кто– то крикнул, что не любит прозы,
   Что в море не поваренная соль -
   Что в море человеческие слезы.
   И вот конец – уже из рога пьют,
   Уже едят инжир и мандаринки,
   Которые здесь запросто растут,
   Точь– точь как те, которые на рынке.
   Обхвалены все гости, и пока
   Они не окончательно уснули -
   Хозяина привычная рука
   Толкает вверх бокал «Киндзмараули»…
   О как мне жаль, что я и сам такой:
   Пусть я молчал, но я ведь пил – не реже, -
   Что не могу я моря взять с собой
   И захватить все солнце побережья.

Анатолию Гарагуле

   Ну вот и все! Закончен сон глубокий!
   Никто и ничего не разрешает!
   Я ухожу отдельный, одинокий
   По полю летному, с которого взлетают!
   Я посещу надводную обитель,
   Что кораблем зовут другие люди.
   Мой капитан, мой друг и мой спаситель!
   Давай с тобой хоть что-нибудь забудем!
   Забудем что-нибудь – мне нужно, можно!
   Все – женщину, с которою знакомы!
   Все помнить – это просто невозможно,
   Да это просто и не нужно, – что мы?

   Ну почему, ну для чего – сюда?
   Чем объяснить такой поступок странный?
   Какие бы ни строились суда -
   На них должны быть люди-капитаны.

   В Азии, в Европе ли
   Родился озноб -
   Только даже в опере
   Кашляют взахлеб.
   Не поймешь, откуда дрожь – страх ли это, грипп ли?
   Духовые дуют врозь, струнные – урчат,
   Дирижера кашель бьет, тенора охрипли,
   Баритоны запили, и басы молчат.
   Раньше было в опере
   Складно, по уму,
   И хоть хору хлопали -
   А теперь кому?!
   Не берет и верхних нот и сопрано-меццо,
   У колоратурного не бельканто – бред!
   Цены резко снизились до рубля за место.
   Словом, все понизилось и сошло на нет.
   Сквозняками в опере
   Дует, валит с ног,
   Как во чистом во поле
   Ветер– ветерок.
   Партии проиграны, песенки отпеты,
   Партитура съежилась, и софит погас.
   Развалились арии, разошлись дуэты,
   Баритон – без бархата, без металла – бас.
   Что ни делай – все старо,
   Гулок зал и пуст.
   Тенорово серебро
   Вытекло из уст.
   Тенор в арьи Ленского заорал: «Полундра!» -
   Буйное похмелье ли, просто ли заскок?
   Дирижера Вилькина мрачный бас-профундо
   Чуть едва не до смерти струнами засек.

   Я изучил все ноты от и до,
   Но кто мне на вопрос ответит прямо? -
   Ведь начинают гаммы с ноты «до»
   И ею же заканчивают гаммы.
   Пляшут ноты врозь и с толком,
   Ждут «до»,"ре","ми","фа","соль","ля" и «си», пока
   Разбросает их по полкам
   Чья– то дерзкая рука.
   Известно музыкальной детворе -
   Я впасть в тенденциозность не рискую, -
   Что занимает место нота «ре»
   На целый такт и на одну восьмую.
   Какую ты тональность ни возьми -
   Неравенством от звуков так и пышет:
   Одна и та же нота – скажем, «ми», -
   Одна внизу, другая – рангом выше.
   Пляшут ноты врозь и с толком,
   Ждут «до»,"ре","ми","фа","соль","ля" и «си», пока
   Разбросает их по полкам
   Чья– то дерзкая рука.
   За строфами всегда идет строфа -
   Как прежние, проходит перед взглядом, -
   А вот бывает, скажем, нота «фа»
   Звучит сильней, чем та же нота рядом.
   Вот затесался где-нибудь «бемоль» -
   И в тот же миг, как влез он беспардонно,
   Внушавшая доверье нота «соль»
   Себе же изменяет на полтона.
   Пляшут ноты врозь и с толком,
   Ждут «до»,"ре","ми","фа","соль","ля" и «си», пока
   Разбросает их по полкам
   Чья– то дерзкая рука.
   Сел композитор, жажду утоля,
   И грубым знаком музыку прорезал, -
   И нежная как бархат нота «ля»
   Свой голос повышает до «диеза».
   И наконец – Бетховена спроси -
   Без ноты «си» нет ни игры, ни пенья, -
   Возносится над всеми нота «си»
   И с высоты взирает положенья.
   Пляшут ноты врозь и с толком,
   Ждут «до»,"ре","ми","фа","соль","ля" и «си», пока
   Разбросает их по полкам
   Чья– то дерзкая рука.
   Напрасно затевать о нотах спор:
   Есть и у них тузы и секретарши, -
   Считается, что в «си-бемоль минор»
   Звучат прекрасно траурные марши.
   А кроме этих подневольных нот,
   Еще бывают ноты-паразиты, -
   Кто их сыграет, кто их пропоет?…
   Но с нами – бог, а с ними – композитор!
   Пляшут ноты врозь и с толком,
   Ждут «до»,"ре","ми","фа","соль","ля" и «си», пока
   Разбросает их по полкам
   Чья– то дерзкая рука.

   На судне бунт, над нами чайки реют!
   Вчера из– за дублона золотых
   Двух негодяев вздернули на рею, -
   Но мало – нужно было четверых.
   Ловите ветер всеми парусами!
   К чему гадать, любой корабль – враг!
   Удача – миф, но эту веру сами,
   Мы создали, поднявши черный флаг!
   Катился ком по кораблю от бака,
   Забыто все – и честь, и кутежи, -
   И, подвывая, может быть от страха,
   Они достали длинные ножи.
   Ловите ветер всеми парусами!
   К чему гадать, любой корабль – враг!
   Удача – миф, но эту веру сами,
   Мы создали, поднявши черный флаг!
   Вот двое в капитана пальцем тычут:
   Достать его – и им не страшен черт!
   Но капитан вчерашнюю добычу
   При всей команде выбросил за борт.
   Ловите ветер всеми парусами!
   К чему гадать, любой корабль – враг!
   Удача – миф, но эту веру сами,
   Мы создали, поднявши черный флаг!
   И вот волна, подобная надгробью,
   Все смыла, с горла сброшена рука…
   Бросайте ж за борт все, что пахнет кровью, -
   Поверьте, что цена невысока!
   Ловите ветер всеми парусами!
   К чему гадать, любой корабль – враг!
   Удача – здесь, и эту веру сами,
   Мы создали, поднявши черный флаг!

   В царстве троллей – главный тролль
   И гражданин
   Был, конечно, сам король -
   Только один.
   И бывал он, правда, лют -
   Часто порол! -
   Но был жуткий правдолюб
   Этот король.
   Десять раз за час серчал
   Бедный король.
   Каждый вечер назначал
   Новый пароль.
   Своих подданных забил
   До одного.
   Правда, правду он любил
   Больше всего.
   Может, правду кто кому
   Скажет тайком,
   Но королю жестокому -
   Нет дураков!
   И созвал король – вот смех! -
   Конкурс шутов:
   Кто сострит удачней всех -
   Деньги и штоф.
   Что за цель? А в шутке – соль,
   Доля правды там.
   Правду узнавал король
   По мелочам.
   Но все больше корчился,
   Вскоре – готов!
   И плачевно кончился
   Конкурс шутов.

   В Тридевятом государстве
   (Трижды девять – двадцать семь)
   Все держалось на коварстве -
   Без проблем и без систем.
   Нет того чтоб сам – воевать, -
   Стал король втихаря попивать,
   Расплевался с королевой,
   Дочь оставил старой девой, -
   А наследник пошел воровать.
   В Тридесятом королевстве
   (Трижды десять – тридцать, что ль?)
   В добром дружеском соседстве
   Жил еще один король.
   Тишь да гладь, да спокойствие там, -
   Хоть король был отъявленный хам,
   Он прогнал министров с кресел,
   Оппозицию повесил -
   И скучал от тоски по делам.
   В Триодиннадцатом царстве,
   (То бишь – в царстве Тридцать три)
   Царь держался на лекарстве:
   Воспалились пузыри.
   Был он – милитарист и вандал, -
   Двух соседей зазря оскорблял -
   Слал им каждую субботу
   Оскорбительную ноту, -
   Шел на международный скандал.
   В Тридцать третьем царь сказился:
   Не хватает, мол, земли, -
   На соседей покусился -
   И взбесились короли:
   «Обуздать его, смять!» – только глядь -
   Нечем в Двадцать седьмом воевать,
   А в Тридцатом – полководцы
   Все утоплены в колодце,
   И вассалы восстать норовят…

   Не возьмут и невзгоды в крутой оборот -
   Мне плевать на поток новостей:
   Мои верные псы сторожат у ворот
   От воров и нежданных гостей.

   Даешь пять лет! Ну да! Короткий срок!
   Попробуйте, допрыгните до МХАТа! -
   Он просидел все семьдесят – он смог,
   Но нам и пять – торжественная дата.
   Спасибо! Дали испытать ее,
   Хлебнули Горького, глаголют нам, что правы.
   Пусть Зине Славиной за «Мать» ее
   Вручают орден материнской славы.
   И пусть проходит каждый наш спектакль
   Под гром оваций ли, под тихий вздох ли,
   Но вы должны играть «Мать» вашу так,
   Чтоб все отцы от зависти подохли.
   Лет через сто, когда снесут театр
   И все кругом, не тронут только «Каму», -
   Потомки вспомнят нас, вскричат «Vivat!»
   За нашего отца и нашу «маму».

   Я щас взорвусь, как триста тонн тротила, -
   Во мне заряд нетворческого зла:
   Меня сегодня Муза посетила, -
   Немного посидела и ушла!
   У ней имелись веские причины -
   Я не имею права на нытье, -
   Представьте: Муза… ночью… у мужчины! -
   Бог весть что люди скажут про нее.
   И все же мне досадно, одиноко:
   Ведь эта Муза – люди подтвердят! -
   Засиживалась сутками у Блока,
   У Пушкина жила не выходя.
   Я бросился к столу, весь нетерпенье,
   Но – господи помилуй и спаси -
   Она ушла, – исчезло вдохновенье
   И – три рубля: должно быть, на такси.
   Я в бешенстве мечусь, как зверь, по дому,
   Но бог с ней, с Музой, – я ее простил.
   Она ушла к кому-нибудь другому:
   Я, видно, ее плохо угостил.
   Огромный торт, утыканный свечами,
   Засох от горя, да и я иссяк.
   С соседями я допил, сволочами,
   Для Музы предназначенный коньяк.
   …Ушли года, как люди в черном списке, -
   Все в прошлом, я зеваю от тоски.
   Она ушла безмолвно, по-английски,
   Но от нее остались две строки.
   Вот две строки – я гений, прочь сомненья,
   Даешь восторги, лавры и цветы:
   "Я помню это чудное мгновенье,
   Когда передо мной явилась ты"!

   Нет меня – я покинул Расею, -
   Мои девочки ходят в соплях!
   Я теперь свои семечки сею
   На чужих Елисейских полях.
   Кто– то вякнул в трамвае на Пресне:
   "Нет его – умотал наконец!
   Вот и пусть свои чуждые песни
   Пишет там про Версальский дворец".
   Слышу сзади – обмен новостями:
   «Да не тот! Тот уехал – спроси!…»
   «Ах не тот?!» – и толкают локтями,
   И сидят на коленях в такси.
   Тот, с которым сидел в Магадане,
   Мой дружок по гражданской войне -
   Говорит, что пишу я ему: "Ваня!
   Скучно, Ваня, – давай, брат, ко мне!"
   Я уже попросился обратно -
   Унижался, юлил, умолял…
   Ерунда! Не вернусь, вероятно, -
   Потому что я не уезжал!
   Кто поверил – тому по подарку, -
   Чтоб хороший конец, как в кино:
   Забирай Триумфальную арку,
   Налетай на заводы Рено!
   Я смеюсь, умираю от смеха:
   Как поверили этому бреду?!
   Не волнуйтесь – я не уехал,
   И не надейтесь – я не уеду!

   Едешь ли в поезде, в автомобиле
   Или гуляешь, хлебнувши винца, -
   При современном машинном обилье
   Трудно по жизни пройти до конца.
   Вот вам авария: в Замоскворечье
   Трое везли хоронить одного, -
   Все, и шофер, получили увечья,
   Только который в гробу – ничего.
   Бабы по найму рыдали сквозь зубы,
   Дьякон – и тот верхней ноты не брал,
   Громко фальшивили медные трубы, -
   Только который в гробу – не соврал.
   Бывший начальник – и тайный разбойник -
   В лоб лобызал и брезгливо плевал,
   Все приложились, – а скромный покойник
   Так никого и не поцеловал.
   Но грянул гром – ничего не попишешь,
   Силам природы на речи плевать, -
   Все побежали под плиты и крыши, -
   Только покойник не стал убегать.
   Что ему дождь – от него не убудет, -
   Вот у живущих – закалка не та.
   Ну а покойники, бывшие люди, -
   Смелые люди и нам не чета.
   Как ни спеши, тебя опережает
   Клейкий ярлык, как отметка на лбу, -
   А ничего тебе не угрожает,
   Только когда ты в дубовом гробу.
   Можно в отдельный, а можно и в общий -
   Мертвых квартирный вопрос не берет, -
   Вот молодец этот самый – усопший -
   Вовсе не требует лишних хлопот.
   В царстве теней – в этом обществе строгом -
   Нет ни опасностей, нет ни тревог, -
   Ну а у нас – все мы ходим под богом,
   Только которым в гробу – ничего.
   Слышу упрек: «Он покойников славит!»
   Нет, – я в обиде на злую судьбу:
   Всех нас когда-нибудь ктой-то задавит, -
   За исключением тех, кто в гробу.