Я несла свою Беду
   по весеннему по льду, -
   Обломился лед – душа оборвалася -
   Камнем под воду пошла, -
   а Беда – хоть тяжела,
   А за острые края задержалася.
   И Беда с того вот дня
   ищет по свету меня, -
   Слухи ходят – вместе с ней – с Кривотолками.
   А что я не умерла -
   знала голая ветла
   И еще – перепела с перепелками.
   Кто ж из них сказал ему,
   господину моему, -
   Только – выдали меня, проболталися, -
   И, от страсти сам не свой,
   он отправился за мной,
   Ну а с ним – Беда с Молвой увязалися.
   Он настиг меня, догнал -
   обнял, на руки поднял, -
   Рядом с ним в седле Беда ухмылялася.
   Но остаться он не мог -
   был всего один денек, -
   А Беда – на вечный срок задержалася…

   "Я б тоже согласился на полет,
   Чтоб приобресть блага по возвращеньи! -
   Так кто– то говорил, -Да им везет!…"
   Так что ж он скажет о таком везенье?
   Корабль «Союз» и станция «Салют»,
   И Смерть в конце, и Реквием – в итоге…
   «СССР» – да, так передают
   Четыре буквы – смысл их дороги.
   И если Он – живет на небеси,
   И кто– то вдруг поднял у входа полог
   Его шатра. Быть может, он взбесил
   Всевышнего.
   Кто б ни был – космонавт или астролог…
   Для скорби в этом мире нет границ,
   Ах, если б им не быть для ликованья!
   И безгранична скорбь всех стран и лиц, -
   И это – дань всемирного признанья…

   Жизнь оборвет мою водитель-ротозей.
   Мой труп из морга не востребует никто.
   Возьмут мой череп в краеведческий музей,
   Скелет пойдет на домино или лото.
   Ну все, решил – попью чайку, да и помру:
   Невмоготу свою никчемность превозмочь.
   Нет, лучше пусть все будет поутру,
   А то – лежи, пока не хватятся – всю ночь.
   В музее будут объегоривать народ,
   Хотя народу это, в общем, все равно.
   Мне глаз указкою проткнет экскурсовод
   И скажет: «Вот недостающее звено».
   Иль в виде фишек принесут меня на сквер,
   Перетряхнут, перевернут наоборот,
   И, сделав «рыбу», может быть, пенсионер
   Меня впервые добрым словом помянет.
   Я шел по жизни, как обычный пешеход,
   Я, чтоб успеть, всегда вставал в такую рань…
   Кто говорит, что уважал меня – тот врет.
   Одна… себя не уважающая пьянь.

   Целуя знамя в пропыленный шелк
   И выплюнув в отчаянье протезы,
   Фельдмаршал звал: "Вперед, мой славный полк!
   Презрейте смерть, мои головорезы!"
   И смятыми знаменами горды,
   Воспламенены талантливою речью, -
   Расталкивая спины и зады,
   Они стремились в первые ряды -
   И первыми ложились под картечью.
   Хитрец – и тот, который не был смел, -
   Не пожелав платить такую цену,
   Полз в задний ряд – но там не уцелел:
   Его свои же брали на прицел -
   И в спину убивали за измену.
   Сегодня каждый третий – без сапог,
   Но после битвы – заживут, как крезы, -
   Прекрасный полк, надежный, верный полк -
   Отборные в полку головорезы!
   А третьии средь битвы и беды
   Старались сохранить и грудь и спину, -
   Не выходя ни в первые ряды,
   Ни в задние, – но как из-за еды,
   Дрались за золотую середину.
   Они напишут толстые труды
   И будут гибнуть в рамах, на картине, -
   Те, что не вышли в первые ряды,
   Но не были и сзади – и горды,
   Что честно прозябали в середине.
   Уже трубач без почестей умолк,
   Не слышно меди, тише звон железа, -
   Разбит и смят надежный, верный полк,
   В котором сплошь одни головорезы.
   Но нет, им честь знамен не запятнать,
   Дышал фельдмаршал весело и ровно, -
   Чтоб их в глазах потомков оправдать,
   Он молвил: "Кто-то должен умирать -
   А кто– то должен выжить, -безусловно!"
   Пусть нет звезды тусклее, чем у них, -
   Уверенно дотянут до кончины -
   Скрываясь за отчаянных и злых
   Последний ряд оставив для других -
   Умеренные люди середины.
   В грязь втоптаны знамена, смятый шелк,
   Фельдмаршальские жезлы и протезы.
   Ах, славный полк!… Да был ли славный полк,
   В котором сплошь одни головорезы?!

   Если все – и спасенье в ноже,
   И хирург с колпаком, -
   Лучше, чтоб это было уже,
   Чем сейчас и потом.

   Дурацкий сон, как кистенем,
   Избил нещадно.
   Невнятно выглядел я в нем
   И неприглядно.
   Во сне я лгал и предавал,
   И льстил легко я…
   А я и не подозревал
   В себе такое.
   Еще сжимал я кулаки
   И бил с натугой,
   Но мягкой кистию руки,
   А не упругой.
   Тускнело сновиденье, но
   Опять являлось.
   Смыкал я веки, и оно
   Возобновлялось.
   Я не шагал, а семенил
   На ровном брусе,
   Ни разу ногу не сменил, -
   Трусил и трусил.
   Я перед сильным лебезил,
   Пред злобным гнулся.
   И сам себе я мерзок был,
   Но не проснулся.
   Да это бред – я свой же стон
   Слыхал сквозь дрему,
   Но это мне приснился сон,
   А не другому.
   Очнулся я и разобрал
   Обрывок стона.
   И с болью веки разодрал,
   Но облегченно.
   И сон повис на потолке
   И распластался.
   Сон в руку ли? И вот в руке
   Вопрос остался.
   Я вымыл руки – он в спине
   Холодной дрожью.
   Что было правдою во сне,
   Что было ложью?
   Коль это сновиденье – мне
   Еще везенье.
   Но если было мне во сне
   Ясновиденье?
   Сон – отраженье мыслей дня?
   Нет, быть не может!
   Но вспомню – и всего меня
   Перекорежит.
   А после скажут: "Он вполне
   Все знал и ведал!"
   Мне будет мерзко, как во сне
   В котором предал.
   Или – в костер?… Вдруг нет во мне
   Шагнуть к костру сил! -
   Мне будет стыдно как во сне,
   В котором струсил.
   Но скажут мне: "Пой в унисон!
   Жми что есть духу!"
   И я пойму: вот это сон,
   Который в руку.

   Сон мне снится – вот те на:
   Гроб среди квартиры,
   На мои похорона
   Съехались вампиры, -
   Стали речи говорить -
   Все про долголетие, -
   Кровь сосать решили погодить:
   Вкусное – на третие.
   В гроб вогнали кое-как,
   А самый сильный вурдалак
   Все втискивал, и всовывал, -
   И плотно утрамбовывал, -
   Сопел с натуги, сплевывал
   И желтый клык высовывал.
   Очень бойкий упырек
   Стукнул по колену,
   Подогнал – и под шумок
   Надкусил мне вену.
   А умудренный кровосос
   Встал у изголовья
   И очень вдохновенно произнес
   Речь про полнокровье.
   И почетный караул
   Для приличия всплакнул, -
   Но я чую взглядов серию
   На сонную мою артерию:
   А если кто пронзит артерию -
   Мне это сна грозит потерею.
   Погодите, спрячьте крюк!
   Да куда же, черт, вы!
   Я же слышу, что вокруг, -
   Значит, я не мертвый.
   Яду капнули в вино,
   Ну а мы набросились, -
   Опоить меня хотели, но
   Опростоволосились.
   Тот, кто в зелье губы клал, -
   В самом деле дуба дал, -
   Ну а на меня – как рвотное
   То зелье приворотное:
   Здоровье у меня добротное,
   И закусил отраву плотно я.
   Так почему же я лежу,
   Дурака валяю, -
   Ну почему, к примеру, не заржу -
   Их не напугаю?!
   Я ж их мог прогнать давно
   Выходкою смелою -
   Мне бы взять пошевелиться, но
   Глупостей не делаю.
   Безопасный как червяк,
   Я лежу, а вурдалак
   Со стаканом носится -
   Сейчас наверняка набросится, -
   Еще один на шею косится -
   Ну, гад, он у меня допросится!
   Кровожадно вопия,
   Высунули жалы -
   И кровиночка моя
   Полилась в бокалы.
   Погодите – сам налью, -
   Знаю, знаю – вкусная!…
   Ну нате, пейте кровь мою,
   Кровососы гнусные!
   А сам – и мышцы не напряг
   И не попытался сжать кулак, -
   Потому что кто не напрягается,
   Тот никогда не просыпается,
   Тот много меньше подвергается
   И много больше сохраняется.
   Вот мурашки по спине
   Смертные крадутся…
   А всего делов-то мне
   Было, что – проснуться!
   …Что, сказать, чего боюсь
   (А сновиденья – тянутся)?
   Да того, что я проснусь -
   А они останутся!…

   Зарыты в нашу память на века
   И даты, и события, и лица.
   А память как колодец глубока.
   Попробуй заглянуть: наверняка
   Лицо – и то неясно отразится.
   Разглядеть, что истинно, что ложно
   Может только беспристрастный суд.
   Осторожно с прошлым, осторожно…
   Не разбейте глиняный сосуд.
   Иногда как-то вдруг вспоминается
   Из войны пара фраз -
   Например, что сапер ошибается
   Только раз.
   Одни его лениво ворошат,
   Другие неохотно вспоминают,
   А третьи даже помнить не хотят, -
   И прошлое лежит, как старый клад,
   Который никогда не раскопают.
   И поток годов унес с границы
   Стрелки – указатели пути.
   Очень просто в прошлом заблудиться
   И назад дороги не найти.
   До сих пор как-то вдруг вспоминается
   Из войны пара фраз -
   Например, что сапер ошибается
   Только раз.
   С налета не вини – повремени!
   Есть у людей на все свои причины.
   Не скрыть, а позабыть хотят они:
   Ведь в толще лет еще лежат в тени
   Забытые заржавленные мины.
   В минном поле прошлого копаться
   Лучше без ошибок, потому
   Что на минном поле ошибаться…
   Нет! Не удавалось никому.
   До сих пор как-то вдруг вспоминается
   Из войны пара фраз -
   Например, что сапер ошибается
   Только раз.
   Один толчок – и стрелки побегут,
   А нервы у людей не из каната,
   И будет взрыв, и перетрется жгут…
   Но, может, мину вовремя найдут
   И извлекут до взрыва детонатор.
   Спит земля, врачует раны снами,
   Но еще находят мины в ней…
   Нужно брать их чистыми руками
   И взрывать подальше от людей.
   До сих пор как-то вдруг вспоминается
   Из войны пара фраз -
   Например, что сапер ошибается
   Только раз.

   Давно, в эпоху мрачного язычества,
   Огонь горел исправно, без помех,
   А ныне, в век сплошного электричества,
   Шабашник – самый главный человек.
   Нам внушают про проводку,
   А нам слышится – про водку,
   Нам толкуют про тройник,
   А мы слышим: «…На троих!»
   У нас теперь и опыт есть, и знание,
   За нами невозможно доглядеть -
   Нарочно можем сделать замыкание,
   Чтоб без работы долго не сидеть.
   И мы – необходимая инстанция, -
   Нужны, как выключателя щелчок.
   Вам кажется – шалит электростанция,
   А это мы поставили «жучок».
   Шабаш– электро наш нарубит дров еще,
   С ним вместе – дружный смежный шабаш-газ.
   «Шабашник» – унизительное прозвище,
   Но что– то не обходятся без нас.

   Может быть, моряком по призванию
   Был поэт Руставели Шота…
   По швартовому расписанию
   Занимает команда места.
   Кто– то подал строителям мудрый совет -
   Создавать поэтический флот.
   И теперь Руставели – не просто поэт,
   «Руставели» – большой теплоход.
   А поэта бы уболтало бы,
   И в три бала бы он померк,
   А теперь гляди с верхней палубы
   Черный корпус его, белый верх.
   Непохожих поэтов сравнить нелегко -
   В разный срок отдавали концы
   Руставели с Шевченко и Пушкин с Франко…
   А на море они – близнецы.
   О далеких странах мечтали – и
   Вот не дожили – очень жаль!…
   И «Шевченко» теперь – близ Италии,
   А «Франко» идет в Монреаль.

Александру Назаренко и экипажу теплохода «Шота Руставели»

   Лошадей двадцать тысяч в машины зажаты -
   И хрипят табуны, стервенея, внизу.
   На глазах от натуги худеют канаты,
   Из себя на причал выжимая слезу.
   И команды короткие, злые
   Быстрый ветер уносит во тьму:
   «Кранцы за борт!», «Отдать носовые!»
   И – «Буксир, подработать корму!»
   Капитан, чуть улыбаясь, -
   Все, мол, верно – молодцы, -
   От земли освобождаясь,
   Приказал рубить концы.
   Только снова назад обращаются взоры -
   Цепко держит земля, все и так и не так:
   Почему слишком долго не сходятся створы,
   Почему слишком часто мигает маяк?!
   Все в порядке, конец всем вопросам.
   Кроме вахтенных, все – отдыхать!
   Но пустуют каюты – матросам
   К той свободе еще привыкать.
   Капитан, чуть улыбаясь,
   Молвил только: «Молодцы!»
   От земли освобождаясь,
   Нелегко рубить концы.
   Переход – двадцать дней, – рассыхаются шлюпки,
   Нынче утром последний отстал альбатрос…
   Хоть бы – шторм! Или лучше – чтоб в радиорубке
   Обалдевший радист принял чей-нибудь SOS.
   Так и есть: трое – месяц в корыте,
   Яхту вдребезги кит разобрал…
   Так за что вы нас благодарите -
   Вам спасибо за этот аврал!
   Капитан, чуть улыбаясь,
   Бросил только: «Молодцы!» -
   Тем, кто, с жизнью расставаясь,
   Не хотел рубить концы.
   И опять будут Фиджи, и порт Кюрасао,
   И еще черта в ступе и бог знает что,
   И красивейший в мире фиорд Мильфорсаун -
   Все, куда я ногой не ступал, но зато -
   Пришвартуетесь вы на Таити
   И прокрутите запись мою, -
   Через самый большой усилитель
   Я про вас на Таити спою.
   Скажет мастер, улыбаясь,
   Мне и песне: «Молодцы!»
   Так, на суше оставаясь,
   Я везде креплю концы.
   И опять продвигается, словно на ринге,
   По воде осторожная тень корабля.
   В напряженье матросы, ослаблены шпринги…
   Руль полборта налево – и в прошлом земля!

   Мы живем в большом селе Большие Вилы,
   Нас два брата, два громилы.
   Я ошибочно скосил дубову рощу,
   Брату – это даже проще.
   Нас все любят, но боятся жутко -
   Вдвоем мы
   Не жидки!
   Мы с понятьем, конечно, не шутка -
   Убьем по
   Ошибке.
   Вот послали нас всем миром – ми и плачем -
   К чертям собачьим, к чертям собачьим,
   Но нашли мы избавление от смерти
   И сами вышли в собачьи черти!
   Мы теперь овес едим горстями.
   Кто скажется -
   Под дых ему!
   И с предшествующими чертями
   Собачимся
   По ихнему.
   Ну, побыли мы чертями – и обратно:
   Понятно, понятно!
   Если встретим мы кого-нибудь дорогой -
   Брат просит: «Не трогай!»
   Я еще чуть-чуть тренировался -
   Гнул дула
   На танке.
   И поэтому братан боялся -
   Я: «Здравствуй!»
   Он – в дамки!
   Жить можно бы, и даже – смело,
   Но нет подходящего дела.
   Так и мыкаемся с братом по свету,
   А дела подходящего нету.
   Я всегда кричу братану:
   Гляди в оба,
   Братень!
   Я маленько поотстану,
   Может, обо-
   ротень!
   Но послали на селе нас, как и раньше,
   Куда подальше, куда подальше…
   Мы же с братиком протопали планету -
   Такого места в помине нету!
   И задумали мы с братом думку
   Вдвоем мы
   В три смены…
   Брат все двери искусал – и все ж додумкал:
   Пойдем мы
   В спортсмены!

   Как в селе Большие Вилы,
   Где еще сгорел сарай,
   Жили– были два громилы
   Огромадной жуткой силы -
   Братья Пров и Николай.
   Николай – что понахальней -
   По ошибке лес скосил,
   Ну а Пров – в опочивальни
   Рушил стены – и входил.
   Как братья не вяжут лыка,
   Пьют отвар из чаги -
   Все от мала до велика
   Прячутся в овраге.
   В общем, лопнуло терпенье, -
   Ведь добро – свое, не чье, -
   И идти на усмиренье
   Порешило мужичье.
   Николай – что понахальней, -
   В тот момент быка ломал,
   ну а Пров в какой-то спальне
   С маху стену прошибал.
   "Эй, братан, гляди – ватага, -
   С кольями, да слышь ли, -
   Чтой– то нынче из оврага
   Рановато вышли!"
   Неудобно сразу драться -
   Наш мужик так не привык, -
   Стали прежде задираться:
   "Для чего, скажите, братцы,
   Нужен вам безрогий бык?!"
   Николаю это странно:
   "Если жалко вам быка -
   С удовольствием с братаном
   Можем вам намять бока!"
   Где– то в поле замер заяц,
   Постоял – и ходу…
   Пров ломается, мерзавец,
   Сотворивши шкоду.
   "Ну– ка, кто попробуй вылезь -
   Вмиг разделаюсь с врагом!"
   Мужики перекрестились -
   Всей ватагой навалились:
   Кто – багром, кто – батогом.
   Николай, печась о брате,
   Первый натиск отражал,
   Ну а Пров укрылся в хате
   И оттуда хохотал.
   От могучего напора
   Развалилась хата, -
   Пров оттяпал ползабора
   Для спасенья брата.
   "Хватит, брат, обороняться -
   Пропадать так пропадать!
   Коля, нечего стесняться, -
   Колья начали ломаться, -
   Надо, Коля, нападать!"
   По мужьям да по ребятам
   Будут бабы слезы лить…
   Но решили оба брата
   С наступленьем погодить.
   "Гляди в оба, братень, -
   Со спины заходят!"
   «Может, оборотень?»
   «Не похоже вроде!»
   Дело в том, что к нам в селенье
   Напросился на ночлег -
   И остался до Успенья,
   А потом – на поселенье
   Никчемушный человек.
   И сейчас вот из-за крика
   Ни один не услыхал:
   Этот самый горемыка
   Чтой– то братьям приказал.
   Кровь уже лилась ручьями, -
   Так о чем же речь-то?
   «Бей братьев!» – Но вдруг с братьями
   Сотворилось нечто:
   Братьев как бы подкосило -
   Стали братья отступать -
   Будто вмиг лишились силы…
   Мужичье их попросило
   Больше бед не сотворять.
   …Долго думали-гадали,
   Что блаженный им сказал, -
   Как затылков ни чесали -
   Ни один не угадал.
   И решили: он заклятьем
   Обладает, видно…
   Ну а он сказал лишь: "Братья,
   Как же вам не стыдно!"

   С общей суммой шестьсот пятьдесят килограмм
   Я недавно вернулся из Штатов,
   Но проблемы бежали за мной по пятам
   Вслед за ростом моих результатов.
   Пытаются противники
   Рекорды повторить…
   Ах! Я такой спортивненький,
   Что страшно говорить.
   Но супруга, с мамашей своею впотьмах
   Пошептавшись, сказала, белея:
   "Ты отъелся на американских харчах
   И на вид стал еще тяжелее!
   Мне с соседями стало невмочь говорить,
   Вот на кухне натерпишься сраму!
   Ты же можешь меня невзначай придавить
   И мою престарелую маму".
   Как же это попроще сказать им двоим,
   Чтоб дошло до жены и до мамы, -
   Что пропорционально рекордам моим
   Вырастают мои килограммы?
   Может, грубо сказал (так бывает со мной,
   Когда я чрезвычайно отчаюсь):
   "Я тебя как-нибудь обойду стороной,
   Но за мамину жизнь не ручаюсь".
   И шныряют по рынку супруга и мать,
   И корзины в руках – словно гири…
   Ох, боюсь, что придется мне дни коротать
   С самой сильною женщиной в мире.
   "Хорошо, – говорю, – прекращаю разбег,
   Начинаю сидеть на диете".
   Но супруге приятно, что я – человек
   Самый сильный на нашей планете.
   Мне полтонны – не вес, я уже к семистам
   Подбираюсь и требую пищи,
   А она говорит: "Что ты возишься там?!
   Через год, – говорит, – чтоб до тыщи!"
   Тут опять парадокс, план жены моей смел,
   Ультиматум поставлен мне твердый,
   Чтоб свой собственный вес поднимать я не смел,
   Но еще – чтобы бил я рекорды.
   И с мамашей они мне устроили пост,
   И моя худоба процветала,
   Штангу я в трех попытках ронял на помост.
   Проиграл я, но этого мало.
   Я с позором едва притащился домой,
   И жена из-за двери сказала,
   Что ей муторно жить с проигравшим со мной,
   И мамаша ее поддержала.
   Бил, но дверь не сломалась, сломалась семья.
   Я полночи стоял у порога
   И ушел. Да, тяжелая доля моя
   Тяжелее, чем штанга – намного!

   Василию Алексееву
   Как спорт – поднятье тяжестей не ново
   В истории народов и держав:
   Вы помните, как некий грек
   другого
   Поднял и бросил, чуть попридержав?
   Как шею жертвы, круглый гриф сжимаю -
   Чего мне ждать: оваций или – свист?
   Я от земли Антея отрываю,
   Как первый древнегреческий штангист.
   Не отмечен грацией мустанга,
   Скован я, в движеньях не скор.
   Штанга, перегруженная штанга -
   Вечный мой соперник и партнер.
   Такую неподъемную громаду
   Врагу не пожелаю своему -
   Я подхожу к тяжелому снаряду
   С тяжелым чувством: вдруг не подниму?!
   Мы оба с ним как будто из металла,
   Но только он – действительно металл.
   А я так долго шел до пьедестала,
   Что вмятины в помосте протоптал.
   Не отмечен грацией мустанга,
   Скован я, в движеньях не скор.
   Штанга, перегруженная штанга -
   Вечный мой соперник и партнер.
   Повержен враг на землю – как красиво! -
   Но крик «Вес взят!» у многих на слуху.
   «Вес взят!» – прекрасно, но несправедливо:
   Ведь я внизу, а штанга наверху.
   Такой триумф подобен пораженью,
   А смысл победы до смешного прост:
   Все дело в том, чтоб, завершив движенье,
   С размаху штангу бросить на помост.
   Не отмечен грацией мустанга,
   Скован я, в движеньях не скор.
   Штанга, перегруженная штанга -
   Вечный мой соперник и партнер.
   Он вверх ползет – чем дальше, тем безвольней, -
   Мне напоследок мышцы рвет по швам.
   И со своей высокой колокольни
   Мне зритель крикнул: «Брось его к чертям!»
   Еще одно последнее мгновенье -
   И брошен наземь мой железный бог!
   …Я выполнял обычное движенье
   С коротким злым названием «рывок».

   Я все вопросы освещу сполна -
   Дам любопытству удовлетворенье!
   Да, у меня француженка жена -
   Но русского она происхожденья.
   Нет, у меня сейчас любовниц нет.
   А будут ли? Пока что не намерен.
   Не пью примерно около двух лет.
   Запью ли вновь? Не знаю, не уверен.
   Да нет, живу не возле «Сокола»…
   В Париж пока что не проник.
   Да что вы все вокруг да около -
   Да спрашивайте напрямик!
   Я все вопросы освещу сполна -
   Как на духу попу в исповедальне!
   В блокноты ваши капает слюна -
   Вопросы будут, видимо, о спальне…
   Да, так и есть! Вот густо покраснел
   Интервьюер: «Вы изменяли женам?» -
   Как будто за портьеру подсмотрел
   Иль под кровать залег с магнитофоном.
   Да нет, живу не возле «Сокола»…
   В Париж пока что не проник.
   Да что вы все вокруг да около -
   Да спрашивайте напрямик!
   Теперь я к основному перейду.
   Один, стоявший скромно в уголочке,
   Спросил: "А что имели вы в виду
   В такой– то песне и в такой-то строчке?"
   Ответ: во мне Эзоп не воскресал,
   В кармане фиги нет – не суетитесь, -
   А что имел в виду – то написал, -
   Вот – вывернул карманы – убедитесь!
   Да нет, живу не возле «Сокола»…
   В Париж пока что не проник.
   Да что вы все вокруг да около -
   Да спрашивайте напрямик!

   Я весь в свету, доступен всем глазам, -
   Я приступил к привычной процедуре:
   Я к микрофону встал как к образам…
   Нет– нет, сегодня точно -к амбразуре.
   И микрофону я не по натру -
   Да, голос мой любому опостылет, -
   Уверен, если где-то я совру -
   Он ложь мою безжалостно усилит.
   Бьют лучи от рампы мне под ребра,
   Светят фонари в лицо недобро,
   И слепят с боков прожектора,
   И – жара!… Жара!… Жара!
   Сегодня я особенно хриплю,
   Но изменить тональность не рискую, -
   Ведь если я душою покривлю -
   Он ни за что не выправит кривую.
   Он, бестия, потоньше острия -
   Слух безотказен, слышит фальшь до йоты, -
   Ему плевать, что не в ударе я, -
   Но пусть я верно выпеваю ноты!
   Бьют лучи от рампы мне под ребра,
   Светят фонари в лицо недобро,
   И слепят с боков прожектора,
   И – жара!… Жара!… Жара!
   На шее гибкой этот микрофон
   Своей змеиной головою вертит:
   Лишь только замолчу – ужалит он, -
   Я должен петь – до одури, до смерти.
   Не шевелись, не двигайся, не смей!
   Я видел жало – ты змея, я знаю!
   И я – как будто заклинатель змей:
   Я не пою – я кобру заклинаю!
   Бьют лучи от рампы мне под ребра,
   Светят фонари в лицо недобро,
   И слепят с боков прожектора,
   И – жара!… Жара!… Жара!
   Прожорлив он, и с жадностью птенца
   Он изо рта выхватывает звуки,
   Он в лоб мне влепит девять грамм свинца, -
   Рук не поднять – гитара вяжет руки!
   Опять не будет этому конца!
   Что есть мой микрофон – кто мне ответит?
   Теперь он – как лампада у лица,
   Но я не свят, и микрофон не светит.
   Мелодии мои попроще гамм,
   Но лишь сбиваюсь с искреннего тона -
   Мне сразу больно хлещет по щекам
   Недвижимая тень от микрофона.
   Бьют лучи от рампы мне под ребра,
   Светят фонари в лицо недобро,
   И слепят с боков прожектора,
   И – жара!… Жара!

   Я оглох от ударов ладоней,
   Я ослеп от улыбок певиц, -
   Сколько лет я страдал от симфоний,
   Потакал подражателям птиц!
   Сквозь меня многократно просеясь,
   Чистый звук в ваши души летел.
   Стоп! Вот – тот, на кого я надеюсь.
   Для кого я все муки стерпел.
   Сколько раз в меня шептали про луну,
   Кто– то весело орал про тишину,
   На пиле один играл – шею спиливал, -
   А я усиливал,
   усиливал,
   усиливал…
   На «низах» его голос утробен,
   На «верхах» он подобен ножу, -
   Он покажет, на что он способен, -
   Но и я кое-что покажу!
   Он поет задыхаясь, с натугой -
   Он устал, как солдат на плацу, -
   Я тянусь своей шеей упругой
   К золотому от пота лицу.
   Сколько раз в меня шептали про луну,
   Кто– то весело орал про тишину,
   На пиле один играл – шею спиливал, -
   А я усиливал,
   усиливал,
   усиливал…
   Только вдруг: "Человече, опомнись, -
   Что поешь?! Отдохни – ты устал.
   Эта – патока, сладкая помесь!
   Зал, скажи, чтобы он перестал!…"
   Все напрасно – чудес не бывает, -
   Я качаюсь, я еле стою, -
   Он бальзамом мне горечь вливает
   В микрофонную глотку мою.
   Сколько раз в меня шептали про луну,
   Кто– то весело орал про тишину,
   На пиле один играл – шею спиливал, -
   А я усиливал,
   усиливал,
   усиливал…
   В чем угодно меня обвините -
   Только против себя не пойдешь:
   По профессии я – усилитель, -
   Я страдал – но усиливал ложь.
   Застонал я – динамики взвыли, -
   Он сдавил мое горло рукой…
   Отвернули меня, умертвили -
   Заменили меня на другой.
   Тот, другой, – он все стерпит и примет, -
   Он навинчен на шею мою.
   Нас всегда заменяют другими,
   Чтобы мы не мешали вранью.
   …Мы в чехле очень тесно лежали -
   Я, штатив и другой микрофон, -
   И они мне, смеясь, рассказали,
   Как он рад был, что я заменен.

   Нет друга, но смогу ли
   Не вспоминать его -
   Он спас меня от пули
   И много от чего, -
   Ведь если станет плохо
   С душой иль с головой,
   То он в мгновенье ока
   Окажется со мной.
   И где бы он не был, куда б не уехал, -
   Как прежде, в бою, и а огне, и в дыму,
   Я знаю, что он мне желает успеха,
   Я тоже успеха желаю ему.

   «Не бросать!», «Не топтать!» -
   Это модно понять,
   Или, там, «Не сорить!», -
   Это что говорить…
   «Без звонка не входить!» -
   Хорошо, так и быть.
   Я нормальные «не»
   Уважаю вполне.
   Но когда это – не
   Приносить-распивать,
   Это «не» – не по мне,
   Не могу принимать.
   Вот мы делаем вид
   За проклятым «козлом»:
   Друг костяшкой стучит,
   Мол, играем – не пьем.
   А красиво ль – втроем
   Разливать под столом!…
   А что – лучше втроем
   Лезть с буылкою в дом?
   Ну а дома жена -
   Не стоит на ногах, -
   И не знает она
   О подкожных деньгах.
   Если с ночи – "Молчи,
   Не шуми, не греми,
   Не кричи, не стучи,
   Пригляди за детьми…"
   Где же тут пировать:
   По стакану – и в путь!
   А начнешь шуровать -
   Разобьешь что-нибудь.
   И соседка опять
   «Алкоголик!» – орет.
   А начнешь возражать -
   Участковый придет.
   Он, пострел, все успел -
   Вон составится акт:
   нецензурно, мол, пел,
   Так и так, так и так.
   Съел кастрюлю с гусем,
   У соседки лег спать,
   И еще – то да се…
   Набежит суток пять!
   Так и может все быть,
   Если расшифровать
   Это «Не приносить!»,
   Это «Не распивать!»
   «Не бросать!», «Не топтать!» -
   Это модно понять…
   И еще надо вскрыть
   Смысл слов «Не курить!»…
   Я встаю ровно в шесть
   (Это надо учесть),
   До без четверти пять
   У станка мне стоять.
   Засосу я кваску
   Иногда в перерыв,
   И обратно – к станку,
   Даже не покурив.
   И точу я в тоске
   Шпинделя да фрезы,
   Ну а на языке -
   Вкус соленой слезы.
   Покурить, например?
   Но – нельзя прерывать,
   И мелькает в уме
   Моя бедная «мать».
   Дома я свежий лук
   На закуску крошу,
   Забываюсь – и вслух
   Это произношу.
   И глядит мне сосед -
   И его ребятня -
   Укоризненно вслед,
   Осуждая меня.

   Считай по-нашему, мы выпили не много, -
   Не вру, ей-бога, – скажи, Серега!
   И если б водку гнать не из опилок,
   То че б нам было с пяти бутылок!
   …Вторую пили близ прилавка в закуточке, -
   Но это были еще цветочки, -
   Потом – в скверу, где детские грибочки,
   Потом – не помню, – дошел до точки.
   Я пил из горлышка, с устатку и не евши,
   Но – как стекло был, – остекленевший.
   А уж когда коляска подкатила,
   Тогда в нас было – семьсот на рыло!
   Мы, правда, третьего насильно затащили, -
   Ну, тут промашка – переборщили.
   А что очки товарищу разбили -
   Так то портвейном усугубили.
   Товарищ первый нам сказал, что, мол, уймитесь,
   Что – не буяньте, что – разойдитесь.
   На «разойтись» я тут же согласился -
   И разошелся, – и расходился!
   Но если я кого ругал – карайте строго!
   Но это вряд ли, – скажи, Серега!
   А что упал – так то от помутненья,
   Орал не с горя – от отупенья.
   …Теперь позвольте пару слов без протокола.
   Чему нас учит семья и школа?
   Что жизнь сама таких накажет строго.
   Тут мы согласны, – скажи, Серега!
   Вот он проснется утром – протрезвеет – скажет:
   Пусть жизнь осудит, пусть жизнь накажет!
   Так отпустите – вам же легче будет:
   Чего возиться, раз жизнь осудит!
   Вы не глядите, что Сережа все кивает, -
   Он соображает, все понимает!
   А что молчит – так это от волненья,
   От осознанья и просветленья.
   Не запирайте, люди, – плачут дома детки, -
   Ему же – в Химки, а мне – в Медведки!…
   Да, все равно: автобусы не ходят,
   Метро закрыто, в такси не содят.
   Приятно все-таки, что нас здесь уважают:
   Гляди – подвозят, гляди – сажают!
   Разбудит утром не петух, прокукарекав, -
   Сержант подымет – как человеков!
   Нас чуть не с музыкой проводят, как проспимся.
   Я рупь заначил, – опохмелимся!
   И все же, брат, трудна у нас дорога!
   Эх, бедолага! Ну спи, Серега!

   Истома ящерицей ползает в костях,
   И сердце с трезвой головой не на ножах,
   И не захватывает дух на скоростях,
   Не холодеет кровь на виражах.
   И не прихватывает горло от любви,
   И нервы больше не в натяжку, – хочешь – рви, -
   Повисли нервы, как веревки от белья,
   И не волнует, кто кого, – он или я.
   На коне, -
   толкни –
   я с коня.
   Только «не»,
   только «ни»
   у меня.
   Не пью воды – чтоб стыли зубы – питьевой
   И ни событий, ни людей не тороплю,
   Мой лук валяется со сгнившей тетивой,
   Все стрелы сломаны – я ими печь топлю.
   Не напрягаюсь, не стремлюсь, а как-то так…
   Не вдохновляет даже самый факт атак.
   Сорви– голов не принимаю и корю,
   Про тех, кто в омут головой, – не говорю.
   На коне, -
   толкни –
   я с коня.
   Только «не»,
   только «ни»
   у меня.
   И не хочу ни выяснять, ни изменять
   И ни вязать и ни развязывать узлы.
   Углы тупые можно и не огибать,
   Ведь после острых – это не углы.
   Свободный ли, тугой ли пояс – мне-то что!
   Я пули в лоб не удостоюсь – не за что.
   Я весь прозрачный, как раскрытое окно,
   Я неприметный, как льняное полотно.
   На коне, -
   толкни –
   я с коня.
   Только «не»,
   только «ни»
   у меня.
   Не ноют раны, да и шрамы не болят -
   На них наложены стерильные бинты!
   И не волнуют, не свербят, не теребят
   Ни мысли, ни вопросы, ни мечты.
   Любая нежность душу не разбередит,
   И не внушит никто, и не разубедит.
   А так как чужды всякой всячины мозги,
   То ни предчувствия не жмут, ни сапоги.
   На коне, -
   толкни –
   я с коня.
   Только «не»,
   только «ни»
   у меня.
   Ни философский камень больше не ищу,
   Ни корень жизни, – ведь уже нашли женьшень.
   Не вдохновляюсь, не стремлюсь, не трепещу
   И не надеюсь поразить мишень.
   Устал бороться с притяжением земли -
   Лежу, – так больше расстоянье до петли.
   И сердце дергается словно не во мне, -
   Пора туда, где только «ни» и только «не».
   На коне, -
   толкни –
   я с коня.
   Только «не»,
   только «ни»
   у меня.

   Так дымно, что в зеркале нет отраженья
   И даже напротив не видно лица,
   И пары успели устать от круженья, -
   Но все– таки я допою до конца!
   Все нужные ноты давно
   сыграли,
   Сгорело, погасло вино
   в бокале,
   Минутный порыв говорить -
   пропал, –
   И лучше мне молча допить
   бокал…
   Полгода не балует солнцем погода,
   И души застыли под коркою льда, -
   И, видно, напрасно я жду ледохода,
   И память не может согреть в холода.
   Все нужные ноты давно
   сыграли,
   Сгорело, погасло вино
   в бокале,
   Минутный порыв говорить -
   пропал, –
   И лучше мне молча допить
   бокал…
   В оркестре играют устало, сбиваясь,
   Смыкается круг – не порвать мне кольца…
   Спокойно! Мне лучше уйти улыбаясь, -
   И все– таки я допою до конца!
   Все нужные ноты давно
   сыграли,
   Сгорело, погасло вино
   в бокале,
   Тусклей, равнодушней оскал
   зеркал…
   И лучше мне просто разбить
   бокал!

   Мне в ресторане вечером вчера
   Сказали с юморком и с этикетом,
   Что киснет водка, выдохлась икра -
   И что у них ученый по ракетам.
   И многих с водкой помня пополам,
   Не разобрав, что плещется в бокале,
   Я, улыбаясь, подходил к столам
   И отзывался, если окликали.
   Вот он – надменный, словно Ришелье,
   Как благородный папа в старом скетче, -
   Но это был – директор ателье,
   И не был засекреченный ракетчик.
   Со мной гитара, струны к ней в запас,
   И я гордился тем, что тоже в моде:
   К науке тяга сильная сейчас -
   Но и к гитаре тяга есть в народе.
   Я ахнул залпом и разбил бокал -
   Мгновенно мне гитару дали в руки, -
   Я три своих аккорда перебрал,
   Запел и запил – от любви к науке.
   Я пел и думал: вот икра стоит,
   А говорят – кеты не стало в реках;
   А мой ученый где-нибудь сидит
   И мыслит в миллионах и парсеках…
   И, обнимая женщину в колье
   И сделав вид, что хочет в песни вжиться,
   Задумался директор ателье -
   О том, что завтра скажет сослуживцам.
   Он предложил мне позже на дому,
   Успев включить магнитофон в портфеле:
   «Давай дружить домами!» Я ему
   Сказал: «Давай, – мой дом – твой дом моделей».
   И я нарочно разорвал струну
   И, утаив, что есть запас в кармане,
   Сказал: "Привет! Зайти не премину,
   В другой раз, – если будет марсианин".
   Я шел домой – под утро, как старик, -
   Мне под ноги катались дети с горки,
   И аккуратный первый ученик
   Шел в школу получать свои пятерки.
   Ну что ж, мне поделом и по делам -
   Лишь первые
   пятерки получают…
   Не надо подходить к чужим столам
   И отзываться, если окликают.

   Нет прохода и давно
   В мире от нахалов, -
   Мразь и серость пьют вино
   Из чужих бокалов.
   В виде тряпок видел их -
   Грязных, невозможных,
   В туалетах не мужских -
   Противоположных.

   «Змеи, змеи кругом – будь им пусто!» -
   Человек в исступленье кричал -
   И позвал на подмогу мангуста,
   Чтобы, значит, мангуст выручал.
   И мангусты взялись за работу,
   Не щадя ни себя, ни родных, -
   Выходили они на охоту
   Без отгулов и без выходных.
   И в пустынях, в степях и в пампасах
   Даже дали наказ патрулям -
   Игнорировать змей безопасных
   И сводить ядовитых к нулям.
   Приготовьтесь – сейчас будет грустно:
   Человек появился тайком -
   И поставил силки на мангуста,
   Объявив его вредным зверьком.
   Он наутро пришел – с ним собака -
   И мангуста упрятал в мешок, -
   А мангуст отбивался и плакал,
   И кричал: «Я – полезный зверек!»
   Но зверьков в переломах и ранах,
   Все швыряли в мешок, как грибы, -
   Одуревших от боли в капканах
   Ну и от поворота судьбы.
   И гадали они: в чем же дело -
   Почему нас несут на убой?
   И сказал им мангуст престарелый
   С перебитой передней ногой:
   "Козы в Бельгии съели капусту,
   Воробьи – рис в Китае с полей,
   А в Австралии злые мангусты
   Истребили полезнейших змей.
   Вот за это им вышла награда
   От расчетливых этих людей, -
   Видно, люди не могут без яда,
   Ну а значит – не могут без змей"…
   И снова:
   «Змеи, змеи кругом – будь им пусто!» -
   Человек в исступленье кричал -
   И позвал на подмогу…
   Ну, и так далее -
   как «Сказка про белого бычка».

   Благодать или благословение
   Ниспошли на подручных твоих -
   Дай нам, Бог, совершить омовение,
   Окунаясь в святая святых!
   Исцеленьем от язв и уродства
   Будет душ из живительных вод, -
   Это – словно возврат первородства,
   Или нет – осушенье болот.
   Все порок, грехи и печали,
   Равнодушье, согласье и спор -
   Пар, который вот только наддали,
   Вышибает, как пули, из пор.
   Все, что мучит тебя, – испарится
   И поднимется вверх, к небесам, -
   Ты ж, очистившись, должен спуститься -
   Пар с грехами расправится сам.
   Не стремись прежде времени к душу,
   Не равняй с очищеньем мытье, -
   Нужно выпороть веником душу,
   Нужно выпарить смрад из нее.
   Здесь нет голых – стесняться не надо,
   Что кривая рука да нога.
   Здесь – подобие райского сада, -
   Пропуск тем, кто раздет донага.
   И в предбаннике сбросивши вещи,
   Всю одетость свою позабудь -
   Одинаково веничек хлещет,
   Так что зря не вытягивай грудь!
   Все равны здесь единым богатством,
   Все легко переносят жару, -
   Здесь свободу и равенство с братством
   Ощущаешь в кромешном пару.
   Загоняй поколенья в парную
   И крещенье принять убеди, -
   Лей на нас свою воду святую -
   И от варварства освободи!

   Прошла пора вступлений и прелюдий, -
   Все хорошо – не вру, без дураков.
   Меня к себе зовут большие люди -
   Чтоб я им пел «Охоту на волков»…
   Быть может, запись слышал из окон,
   А может быть, с детьми ухи не сваришь -
   Как знать, – но приобрел магнитофон
   Какой– нибудь ответственный товарищ.
   И, предаваясь будничной беседе
   В кругу семьи, где свет торшера тускл, -
   Тихонько, чтоб не слышали соседи,
   Он взял, да и нажал на кнопку «пуск».
   И там, не разобрав последних слов, -
   Прескверный дубль достали на работе -
   Услышал он «Охоту на волков»
   И кое– что еще на обороте.
   И все прослушав до последней ноты,
   И разозлясь, что слов последних нет,
   Он поднял трубку: "Автора «Охоты»
   Ко мне пришлите завтра в кабинет!"
   Я не хлебнул для храбрости винца, -
   И, подавляя частую икоту,
   С порога – от начала до конца -
   Я проорал ту самую «Охоту».
   Его просили дети, безусловно,
   Чтобы была улыбка на лице, -
   Но он меня прослушал благосклонно
   И даже аплодировал в конце.
   И об стакан бутылкою звеня,
   Которую извлек из книжной полки,
   Он выпалил: "Да это ж – про меня!
   Про нас про всех – какие, к черту, волки!"
   …Ну все, теперь, конечно, что-то будет -
   Уже три года в день по пять звонков:
   Меня к себе зовут большие люди -
   Чтоб я им пел «Охоту на волков».

   Неизвестно одной моей бедной мамане,
   Что я с самого детства сижу,
   Что держу я какую-то фигу в кармане
   И вряд ли ее покажу.

   Чтоб не было следов, повсюду подмели…
   Ругайте же меня, позорьте и трезвоньте:
   Мой финиш – горизонт, а лента – край земли, -
   Я должен первым быть на горизонте!
   Условия пари одобрили не все -
   И руки разбивали неохотно.
   Условье таково: чтоб ехать – по шоссе,
   И только по шоссе – бесповоротно.
   Наматываю мили на кардан
   И еду параллельно проводам, -
   Но то и дело тень перед мотором -
   То черный кот, то кто-то в чем-то черном.
   Я знаю – мне не раз в колеса палки ткнут.
   Догадываюсь, в чем и как меня обманут.
   Я знаю, где мой бег с ухмылкой пресекут
   И где через дорогу трос натянут.
   Но стрелки я топлю – на этих скоростях
   Песчинка обретает силу пули, -
   И я сжимаю руль до судорог в кистях -
   Успеть, пока болты не затянули!
   Наматываю мили на кардан
   И еду вертикально к проводам, -
   Завинчивают гайки, – побыстрее! -
   Не то поднимут трос как раз где шея.
   И плавится асфальт, протекторы кипят,
   Под ложечкой сосет от близости развязки.
   Я голой грудью рву натянутый канат, -
   Я жив – снимите черные повязки!
   Кто вынудил меня на жесткое пари -
   Нечистоплотный в споре и расчетах.
   Азарт меня пьянит, но как ни говори,
   Я торможу на скользких поворотах.
   Наматываю мили на кардан
   Назло канатам, тросам, проводам -
   Вы только проигравших урезоньте,
   Когда я появлюсь на горизонте!
   Мой финиш – горизонт – по-прежнему далек,
   Я ленту не порвал, но я покончил с тросом, -
   Канат не пересек мой шейный позвонок,
   Но из кустов стреляют по колесам.
   Меня ведь не рубли на гонку завели, -
   Меня просили: "Миг не проворонь ты -
   Узнай, а есть предел – там, на краю земли,
   И – можно ли раздвинуть горизонты?"
   Наматываю мили на кардан.
   Я пулю в скат влепить себе не дам.
   Но тормоза отказывают, – кода! -
   Я горизонт промахиваю с хода!

   Произошел необъяснимый катаклизм:
   Я шел домой по тихой улице своей -
   Глядь, мне навстречу нагло прет капитализм,
   Звериный лик свой скрыв под маской «Жигулей»!
   Я по подземным переходам не пойду:
   Визг тормозов мне – как романс о трех рублях, -
   За то ль я гиб и мерз в семнадцатом году,
   Чтоб частный собственник глумился в «Жигулях»!
   Он мне не друг и не родственник -
   Он мне – заклятый враг, -
   Очкастый частный собственник
   В зеленых, серых, белых «Жигулях»!
   Но ничего, я к старой тактике пришел:
   Ушел в подполье – пусть ругают за прогул!
   Сегодня ночью я три шины пропорол, -
   Так полегчало – без снотворного уснул!
   Дверь проломить – купил отбойный молоток,
   Электродрель, – попробуй крышу пропили!
   Не дам порочить наш совейский городок,
   Где пиво варят золотое «Жигули»!
   Он мне не друг и не родственник,
   Он мне – заклятый враг, -
   Очкастый частный собственник
   В зеленых, серых, белых «Жигулях»!
   Мне за грехи мои не будет ничего:
   Я в психбольнице все права завоевал.
   И я б их к стенке ставил через одного
   И направлял на них груженый самосвал!
   Но вскоре я машину сделаю свою -
   Все части есть, – а от владения уволь:
   Отполирую – и с разгону разобью
   Ее под окнами отеля «Метрополь».
   Нет, чтой-то екнуло – ведь части-то свои! -
   Недосыпал, недоедал, пил только чай…
   Все, – еду, еду регистрировать в ГАИ!…
   Ах, черт! – «москвич» меня забрызгал, негодяй!
   Он мне не друг и не родственник,
   Он мне – заклятый враг, -
   Очкастый частный собственник
   В зеленых, серых, белых «москвичах»!

   Отбросив прочь свой деревянный посох,
   Упав на снег и полежав ничком,
   Я встал – и сел в «погибель на колесах»,
   Презрев передвижение пешком.
   Я не предполагал играть с судьбою,
   Не собирался спирт в огонь подлить, -
   Я просто этой быстрою ездою
   Намеревался жизнь себе продлить.
   Подошвами своих спортивных «чешек»
   Топтал я прежде тропы и полы -
   И был неуязвим я для насмешек,
   И был недосягаем для хулы.
   Но я в другие перешел разряды -
   Меня не примут в общую кадриль, -
   Я еду, я ловлю косые взгляды
   И на меня, и на автомобиль.
   Прервав общенье и рукопожатья,
   Отворотилась прочь моя среда, -
   Но кончилось глухое неприятье -
   И началась открытая вражда.
   Я в мир вкатился, чуждый нам по духу,
   Все правила движения поправ, -
   Орудовцы мне робко жали руку,
   Вручая две квитанции на штраф.
   Я во вражду включился постепенно,
   Я утром зрел плоды ночных атак:
   Морским узлом завязана антенна…
   То был намек: с тобою будет так!
   Прокравшись огородами, полями,
   Вонзали шила в шины, как кинжал, -
   Я ж отбивался целый день рублями -
   И не сдавался, и в боях мужал.
   Безлунными ночами я нередко
   Противника в засаде поджидал, -
   Но у него поставлена разведка -
   И он в засаду мне не попадал.
   И вот – как «языка» – бесшумно сняли
   Передний мост и унесли во тьму.
   Передний мост!… Казалось бы – детали, -
   Но без него и задний ни к чему.
   Я доставал рули, мосты, колеса, -
   Не за глаза красивые – за мзду.
   И понял я: не одолеть колосса, -
   Назад – пока машина на ходу!
   Назад, к моим нетленным пешеходам!
   Пусти назад, о, отворись, сезам!
   Назад в метро, к подземным пешеходам!
   Разгон, руль влево и – по тормозам!
   …Восстану я из праха, вновь обыден,
   И улыбнусь, выплевывая пыль:
   Теперь народом я не ненавидим
   За то, что у меня автомобиль!

   У меня друзья очень странные,
   С точки зрения остальных,
   И я слышу речи пространные,
   Что я с ними пью на троих.
   Но позвольте самому
   Решать: кого любить, идти к кому…
   Но право, все же лучше самому.
   Валентин у меня есть со Светою,
   Что владеет всем царствием касс.
   На предостережения не сетую
   И опять не пеняю на вас.
   Но позвольте мне тогда
   Решать: куда идти, когда -
   Право, лучше самому навсегда!

   Мажорный светофор, трехцветье, трио,
   Палитро– палитура цвето-нот.
   Но где же он, мой «голубой период»?
   Мой «голубой период» не придет!
   Представьте, черный цвет невидим глазу,
   Все то, что мы считаем черным, – серо.
   Мы черноты не видели ни разу -
   Лишь серость пробивает атмосферу.
   И ультрафиолет, и инфракрасный -
   Ну, словом, все, что «чересчур», – не видно, -
   Они, как правосудье, беспристрастны,
   В них – все равны, прозрачны, стекловидны.
   И только красный, желтый цвет – бесспорны,
   Зеленый – тоже: зелень в хлорофилле.
   Поэтому трехцветны светофоры -
   Чтоб проезжали и переходили.
   Три этих цвета – в каждом организме,
   В любом мозгу, как яркий отпечаток.
   Есть, правда, отклоненье в дальтонизме,
   Но дальтонизм – порок и недостаток.
   Трехцветны музы, но, как будто серы,
   А «инфра», «ультра» – как всегда, в загоне, -
   Гуляют на свободе полумеры,
   И «псевдо» ходят как воры в законе.
   Все в трех цветах нашло отображенье,
   Лишь изредка меняется порядок.
   Три цвета избавляют от броженья -
   Незыблемы, как три ряда трехрядок.

   И сегодня, и намедни -
   Только бредни, только бредни,
   И третьего тоже дни
   Снова бредни – все они.

   Поздно говорить и смешно -
   Не хотела, но
   Что теперь скрывать – все равно
   Дело сделано…
   Все надежды вдруг
   Выпали из рук,
   Как цветы запоздалые,
   А свою весну -
   Вечную, одну -
   Ах, прозевала я.
   Весна!… Не дури -
   Ни за что не пей вина на пари,
   Никогда не вешай ключ на двери,
   Ставни затвори,
   Цветы – не бери,
   Не бери да и сама не дари,
   Если даже без ума – не смотри, -
   Затаись, замри!
   Холода всю зиму подряд -
   Невозможные, -
   Зимняя любовь, говорят,
   Понадежнее.
   Но надежды вдруг
   Выпали из рук,
   Как цветы запоздалые,
   И свою весну -
   Первую, одну -
   Знать, прозевала я.
   Ах, черт побери,
   Если хочешь – пей вино на пари,
   Если хочешь – вешай ключ на двери
   И в глаза смотри, -
   Не то в январи
   Подкрадутся вновь сугробы к двери,
   Вновь увидишь из окна пустыри, -
   Двери отвори!
   И пой до зари,
   И цветы – когда от сердца – бери,
   Если хочешь подарить – подари,
   Подожгут – гори!

   Снег удлинил в два раза все столбы,
   А ветер сбросил мощь свою о счетов
   И не сметает снежные грибы,
   Высокие, как шапки звездочетов, -
   Ни с указателей верст,
   Ни с труб, ни с низеньких кочек,
   Как будто насмерть замерз
   И шевельнуться не хочет.

   Миф этот в детстве каждый прочел -
   Черт побери! -
   Парень один к счастью пришел
   Сквозь лабиринт.
   Кто– то хотел парня убить -
   Видно, со зла,
   Но царская дочь путеводную нить
   Парню дала.
   С древним сюжетом
   Знаком не один ты:
   В городе этом -
   Сплошь лабиринты,
   Трудно дышать,
   Не отыскать
   Воздух и свет.
   И у меня дело неладно -
   Я потерял нить Ариадны…
   Словно в час пик
   Всюду тупик, -
   Выхода нет!
   Древний герой ниточку ту
   Крепко держал,
   И слепоту, и немоту -
   Все испытал,
   И духоту, и черноту
   Жадно глотал.
   И долго руками одну пустоту
   Парень хватал.
   Сколько их бьется,
   Людей одиноких,
   Словно в колодцах
   Улиц глубоких!
   Я тороплюсь,
   В горло вцеплюсь -
   Вырву ответ!
   Слышится смех: "Зря вы спешите:
   Поздно! У всех – порваны нити!"
   Хаос, возня -
   И у меня
   Выхода нет!
   Злобный король в этой стране
   Повелевал,
   Бык Минотавр ждал в тишине
   И убивал.
   Лишь одному это дано -
   Смерть миновать:
   Только одно, только одно -
   Нить не порвать!
   Кончилось лето,
   Зима на подходе,
   Люди одеты
   Не по погоде -
   Видно подолгу
   Ищут без толку
   Слабый просвет.
   Холодно – пусть! Все заберите.
   Я задохнусь: здесь, в лабиринте
   Наверняка
   Из тупика
   Выхода нет!
   Древним затея не удалась!
   Ну и дела!
   Нитка любви не порвалась,
   Не подвела.
   Свет впереди! Именно там
   На холодок
   Вышел герой, а Минотавр
   С голода сдох!
   Здесь, в лабиринте,
   Мечутся люди -
   Рядом, смотрите,
   Жертвы и судьи:
   Здесь, в темноте,
   Эти и те
   Чувствуют ночь.
   Крики и вопли – все без вниманья,
   Я не желаю в эту компанью.
   Кто меня ждет -
   Знаю, придет,
   Выведет прочь!
   Только пришла бы,
   Только нашла бы!
   И поняла бы -
   Нитка ослабла!
   Да! Так и есть:
   Ты уже здесь -
   Будет и свет.
   Руки сцепились до миллиметра,
   Все! Мы уходим к свету и ветру,
   Прямо сквозь тьму,
   Где одному
   Выхода нет!

   Проделав брешь в затишьи,
   Весна идет в штыки,
   И высунули крыши
   Из снега языки.
   Голодная до драки,
   Оскалилась весна, -
   Как с языка собаки,
   Стекает с крыш слюна.
   Весенние армии жаждут успеха,
   Все ясно, и стрелы на карте прямы,
   И воины в легких небесных доспехах
   Врубаются в белые рати зимы.
   Но рано веселиться!
   Сам зимний генерал
   Никак своих позиций
   Без боя не сдавал.
   Тайком под белым флагом
   Он собирал войска,
   И вдруг ударил с фланга
   Мороз исподтишка.
   И битва идет с переменным успехом:
   Где – свет и ручьи, где – поземка и мгла.
   И воины в легких небесных доспехах
   С потерями вышли назад из котла.
   Морозу удирать бы,
   А он впадает в раж:
   Играет с вьюгой свадьбу,
   Не свадьбу, а шабаш.
   Окно скрипит фрамугой -
   То ветер перебрал.
   Но он напрасно с вьюгой
   Победу пировал.
   А в зимнем тылу говорят об успехах,
   И наглые сводки приходят из тьмы,
   Но воины в легких небесных доспехах
   Врубаются клиньями в царство зимы.
   Откуда что берется, -
   Сжимается без слов
   Рука тепла и солнца
   На горле холодов.
   Не совершиться чуду -
   Снег виден лишь в тылах.
   Войска зимы повсюду
   Бросают белый флаг.
   И дальше на север идет наступленье,
   Запела вода, пробуждаясь от сна.
   Весна неизбежна – ну, как обновленье,
   И необходима, как просто весна.
   Кто славно жил в морозы -
   Тот ждет и точит зуб,
   И проливает слезы
   Из водосточных труб.
   Но только грош им, нищим,
   В базарный день цена -
   На эту землю свыше
   Ниспослана весна.
   Два слова войскам – несмотря на успехи
   Не прячьте в чулан или старый комод
   Небесные легкие ваши доспехи -
   Они пригодятся еще через год.

   Сорняков, когда созреют, -
   Всякий опасается.
   Дураков никто не сеет -
   Сами нарождаются.

   Я загадочен, как марсианин,
   Я пугливый: чуть что – и дрожу.
   Но фигу, что держу в кармане,
   Не покажу!